раздеваясь. Мы с  Сашкой были  уже в  мешке. Он спал,  изогнувшись крючком и
обиженно сунув голову себе  под  мышку. Я   тоже начал засыпать...  В  конце
концов, гори  все синим огнем, сколько же  можно?! И  так уже пошел двадцать
первый час с тех пор, как мы последний раз спали.

     Я проснулся от легкого покалывания снежинок, падающих на лицо. На часах
было  два, и по  свету я решил, что  два часа ночи, но усомнился, сообразив,
что  свет в  большей мере   зависит   от силы  пурги,  нежели от   положения
солнца.   Судя по    поведению  палатки,   пурга  не  ослабевала.   Я  завел
часы.  Сколько  же времени  я спал?  Можно  спокойно ошибиться на двенадцать
часов. Ребята спали, им тоже мешал иней, обтрясаемый с потолка палатки.
     Иней   во время пурги!   Странно.  Обычно  потолок  просто  мокрый  или
обмерзший. А тут  иней, и обильный,  как  в сильный мороз,  когда продолжает
холодать. Действительно, очень холодно, меховую  шапку  я натянул на лоб,  и
ребята закутали головы. Холодает, так пора бы пурге  кончаться. Но не похоже
по палатке, и по  свету тоже, если сейчас день.   А наверное, все-таки день:
не могли же мы проспать девятнадцать часов.
     Из рюкзака   под головой я  достал  инструменты и, устроившись  в мешке
поудобнее, принялся чинить   примус.  Немели пальцы, пришлось   все  железки
отогревать  в мешке.  Потом  я  установил  примус в  кухонной   яме и  начал
заправлять  бензином.  Полиэтиленовая пятилитровая  канистра стояла у стенки
палатки, аккуратно  врезанная  в    снег  до  половины. Она  находилась   на
достаточном расстоянии от кухонной ямы, но все же я, лежа в мешке на животе,
мог дотянуться  до нее.  Резиновой  грушей со   шлангом  я набрал бензин   и
заправил примусы. Капли бензина, падая на руки, обжигали холодом.
     Покалеченный примус кое-как горел. Я  лежал в мешке, подложив под грудь
полупустой рюкзак, а спальный мешок укрывал мне  спину и даже голову. Только
руки по  локоть я высунул из  мешка и орудовал в кухонной  яме. Было тепло и
удобно. Длинным ножом  вырезал из краев  ямы снежные кубики, накалывал их на
нож и опускал в кастрюлю. Зимой хорошо: нет проблемы с водой, был бы бензин.
     Еды я сварил в три раза меньше, чем в ходовой день, хотел и чая нагреть
меньше, чтобы сэкономить бензин,  но,  в  конце  концов, такого приказа   не
было.    Разложил еду   по мискам.  Почуяв    запах  горячей  пищи, Володьки
зашевелились. Только Сашка продолжал спать.

     В дни   сидения под пургой     ели мы мало, но   в   чае не могли  себе
отказать.  И      уже  в  первое   утро      начали  испытывать естественную
потребность. Директор предложил пренебречь условностями  и отвести для наших
нужд участок снега   в углу палатки,  подальше  от  кухонной ямы.  Начальник
усмотрел в этом определенный непорядок, что, как  известно, всегда влечет за
собой  штраф. Мы  не возражали.  Размер   штрафа установили  по стандарту  -
рубль. Мы с  Сашкой полезли  в рюкзаки,  распаковывая "подкожные деньги",  и
выложили по рублю. Начальник торжественно актировал деньги в кассу. Потом он
минут двадцать  тщательно  одевался и полез наружу.  В  щель  под занавеской
ворвался снежный  вихрь. Это произвело на  Директора,  который тоже собрался
наружу, впечатление,  и к  моменту  прихода Начальника  он задолжал обществу
рубль. Начальник  вполз отдуваясь  и был похож   черт знает на  что.  Тут же
Директор предъявил ему рубль. Начальник, весь залепленный снегом, сидя прямо
на снежном   полу, отплевываясь, с  рублем в  руке,  глядел на этот бумажный
предмет, мучительно осознавая его реальный смысл и назначение.