Черт возьми, и тут кормят этих пришельцев!
   - Тогда не давайся, - произнес новый голос. - А то погибель...
   - Лес укроет! В лес он не ходок.
   Опять тихо звякали ложки. С моими бойцами  обедали  те,  что  вышли  из
окружения. Раздался еще один незнакомый голос:
   - И мешок мой там, и котелок мой там... Мы  сидели  кушали,  вроде  как
здесь, и вдруг...
   "...и вдруг побежали, подлецы!" - хотел крикнуть я, но меня  остановила
одна мысль.
   Невдалеке я увидел  поблескивающие  вороненой  сталью  ствол  пулемета,
скрытого за аккуратно уложенным дерном. Там дежурил пулеметчик. В  магазин
была заправлена боевая лента.
   - В порядке? - спросил я.
   - Только нажать, товарищ комбат.
   Я присел и, наведя  ствол  на  зеркало  реки,  нажал.  Пулемет,  дрожа,
заработал. Вынимая землю для укрытий, мы здесь еще не  проводили  стрельб;
это была первая пальба, разнесшаяся над нашим рубежом.
   Кто-то выскочил из ямы.
   - Тревога! - крикнул я. - В ружье!
   И тотчас, как искаженное эхо, отдалось:
   - Немцы!
   Голос был странно приглушен, человек не выкрикнул,  а  скорее  выдохнул
это, словно немцы были уже рядом.
   В следующий момент кто-то побежал. За ним другие. Я не успел  заметить,
как это случилось. Все произошло мгновенно.
   Лес был недалеко, в полутораста - двухстах шагах. Бежали туда...
   Я поднялся на кучу глины и встал там, молча глядя вслед бежавшим.
   Рядом раздался яростный крик:
   - Стой!
   И затем - ругань.
   Это выкрикнул появившийся откуда-то пулеметчик Блоха. Увидев  меня,  он
кинулся ко мне, к пулемету. Меня пронзила острая,  как  игла,  любовь.  Ни
одну женщину я не любил так, как бегущего ко мне пулеметчика Блоху.
   Смотрю, остановился Галлиулин - огромный казах, упаковщик по профессии,
легко взваливавший на  широченные  плечи  станковый  пулемет.  Он  опустил
голову и прижал руку к груди, безмолвно прося извинения. А ноги уже  несли
его ко мне, вслед за Блохой.
   Затем  обернулся  очкастый  Мурин,  до  войны  аспирант  консерватории,
писавший статьи по истории музыки. Но его кто-то подтолкнул,  указывая  на
недалекий лес. И он опять, как заяц, помчался. И  опять  обернулся.  Потом
остановился. Вспотевшее лицо на слабой шее поворачивалось то ко мне, то  к
лесу. Потом он быстро протер пальцами очки и понесся назад, ко мне.
   Все они были одним отделением, одним  пулеметным  расчетом.  Теперь  не
хватало лишь командира отделения, сержанта Барамбаева.
   Я нередко радовался, глядя, как ловко он, казах Барамбаев, разбирает  и
собирает пулемет, как легко он угадывает, точно механик, где и  почему  не
совсем ладно. "Вот и  мы,  казахи,  становимся,  как  и  русские,  народом
механиков", - иногда думал я, встречая Барамбаева.
   А теперь он прошмыгнул, наверное, где-нибудь  мимо,  не  смея  на  меня
взглянуть.