У Бозжанова вырвалось:
   - Пять?
   Он, мой чуткий общительный сородич, конечно, ощущал мою  подавленность,
понимал, каким мрачным было мое приказание. Тотчас поднялся Толстунов:
   - Комбат, может, я схожу?
   И  опять  глаз  отметил:  Толстунов  стоял  по-иному,  чем  обычно,  не
вразвалку. "Располагай мной!" - говорил его собранный вид.
   - Погоди, Толстунов. Сиди, - сказал я.
   И вновь обратился к Бозжанову.
   - Возьми повозки и поезжай с ними на станцию. Побывай там,  узнай,  что
делается, и возвращайся.
   - Есть! - выдохнул Бозжанов.
   Его  щеки,  пополневшие  в  дни  передышки,  еще   вчера   лоснившиеся,
осунулись, потеряли блеск  за  одно  утро.  Прирожденная  улыбка  покинула
уголки губ. Стремительный, серьезный, он козырнул и вышел.


   В  комнате  опять  водворилось  молчание.  Толстунов  снова  присел  на
кровать, я опустился в кресло, невидящим взором уставился в стену.
   Опять потекли думы. Заев окружен. У Филимонова выбивают  бойцов  одного
за другим. Что же мне делать? Как удержусь до двадцатого!
   Захотелось выйти из-под крыши, послушать на воле звуки  боя,  походить.
Надев ушанку, перекинув через плечо ремешок шашки,  я  выбрался  из  нашей
штабной избы, ступил на крыльцо. Вновь увидел часового. Теперь это уже был
не Гаркуша. Но кто же?  Съежившись,  подняв  воротник,  отвернув  лицо  от
ветра,  низенький  красноармеец  держал  ружье  в   обнимку.   Уши   низко
нахлобученной шапки были опущены, подвязаны. Услышав мой  шаг,  он  быстро
обернулся, взял на караул. Джильбаев! Его втянутые смуглые щеки,  короткий
приплюснутый нос полиловели на морозе. Я вздрогнул, на  миг  замер,  будто
меня  кто-то  хлестнул.  Джильбаев!  С  поразительной  четкостью   всплыло
воспоминание. Минута у ручья, который я назвал  арыком.  Минута,  когда  я
вдруг представил себя на месте моего заплакавшего маленького соплеменника.
Стою у обрыва, потерявший честь, приговоренный к расстрелу.  И  не  оружие
врага, а пули сынов Родины, вершащих  воинское  правосудие,  принесут  мне
постыдную смерть.
   Пожалуй, уже в этот час, когда я шагнул на крыльцо и увидел коченеющего
на морозе Джильбаева, я мысленно взвешивал: Быть может,  рискнуть  честью,
приговорить самого себя к бесславному концу.
   Молча ответив на приветствие часового, я прошагал на шоссе.
   С разных сторон слышались то заглушенные, то более явственные шумы боя.
Частые глухие хлопки доходили от деревни Шишкино, где находился  со  своим
штабом Панфилов. В ближнем лесу раздавались резкие выстрелы наших  орудии.
Там, над опушкой, в небе то и дело возникали ватные клубки шрапнели: немцы
сверху прочесывали лес, стремились подавить батарею. Уже почти не было  ни
клевков, ни  журавлей  -  противник  приблизил  артиллерию.  Порывы  ветра
доносили издалека отчаянную стукотню пулеметов. Где-то впереди, за  грядой
леса,  били  наши  противотанковые  "сорокапятки".  Со  станции  Матренино
доходил слабый слитный гул минометного обстрела. А сюда, в  Горюны,  немцы
теперь лишь изредка бросали один-другой осколочный снаряд. Там  и  сям  на
снегу  чернели  пятна  разрывов.  Кое-где  и  на  белом  шоссе   виднелись