центральной-точки переднего края дивизии,  от  лежащей  впереди  по  шоссе
деревни Ядрово, дробь участилась. А направо стукотня стала умереннее.  Уже
не оставалось сомнения: в одном краю бьют одиночные стволы  и  батареи,  в
другом - дивизионы, множество жерл.  На  левом  фланге  противник  уже  не
крохоборничает.  Дробь  там  еще  усиливается,  учащается.   Значит,   все
окончательно решено, участок прорыва обозначен, противник  уже  не  прячет
намерение протаранить наш центр  и  левый  фланг  -  намерение,  угаданное
Панфиловым, - уже молотами пушек прокладывает, проламывает себе дорогу.
   В комнате все мы приумолкли. Знакомое  нервное  напряжение  -  ожидание
атаки, рывка немцев - прокралось и сюда,  в  нашу  избу.  еще  далекую  от
рубежа. Ища отвлечения, разрядки,  я  позвонил  в  штаб  дивизии  капитану
Дорфману.  Хотелось  просто-напросто  услышать  его  голос;  перемолвиться
словечком.
   - Товарищ капитан, здравствуйте.
   Всегда вежливый, приветливый, Дорфман на этот раз позабыл  ответить  на
мое "здравствуйте".
   - Ну, что у вас?
   - У нас без изменений.
   - Так. Дальше.
   В тоне чувствовалось: чего тебе, спокойно сидишь, ну и сиди.
   - Извините, хотел только доложить обстановку.
   - А... Всего хорошего!
   Легкий щелчок в мембране. Трубка на другом конце провода положена.
   Приблизительно час  спустя  немцы  перенесли  огонь  в  глубину  нашего
фронта, замолотили по Матренину, по Горюнам,  по  вырубке,  где  окопалась
рота Заева. В эти минуты, несомненно, двинулись вперед  немецкие  танки  и
пехота. Я  ждал,  не  промчатся  ли  мимо  нас  по  шоссе  артиллерийские,
запряжки, меняющие огневую позицию, уходящие от прорвавшихся немцев.  Нет,
к нам не вынеслась ни одна пушка.  Артиллеристы,  как  я  мог  понять,  не
отступали.


   Ко мне обращается телефонист:
   - Товарищ комбат, вызывает штаб дивизии.
   Беру трубку. Мембрана без искажений доносит знакомый хрипловатый  голос
Панфилова:
   - Товарищ Момыш-Улы, вы?
   - Да.
   - Что у вас делается?
   - Артиллерийская стрельба. Противник ведет огонь.
   - Какой огонь? Что за огонь?
   - Огонь серьезный, товарищ генерал.
   - А поточнее? Поточнее! Вот  что,  товарищ  Момыш-Улы,  выходите-ка  на
улицу.  Вы  же  артиллерист.  Взгляните  своим  оком,  что  там  делается,
понаблюдайте за разрывами. Потом мне доложите.
   Перебросив через стеганку ремень своей шашки, я  оставил  наше  штабное
обиталище, в котором пока что все оконные стекла были целы,  и  вышел  под
открытое небо. У крыльца часовым стоял Гаркуша. Он взял на караул.
   - Как немец? - спросил я. - В щель не загоняет?
   - Нет. Терпеть, товарищ комбат, можно.