Матренино и Горюны, держат  наши  нервы  напряженными,  ведут  беспокоящий
огонь.
   Шагая под гору в сторону Москвы, к железнодорожной колее,  перерезающей
шоссе,  -  там,  у  путевой  будки,  тоже  расположилось  охранение,  -  я
повстречал отряд Угрюмова. Свежий белый полог даже и под беззвездным небом
отбрасывал какие-то слабые лучи,  не  позволял  тьме  стать  непроглядной.
Узнав  меня,  Угрюмов  -  ночью  он,  малорослый,  в  ватнике,  облегавшем
неширокие плечи, опять показался мне подростком - скомандовал:
   - Стой!
   И подошел, намереваясь докладывать. Я ему передал приказание  генерала:
идти дальше по шоссе в деревню Ядрово. Угрюмов досадливо крякнул.
   -  Ребята  приустали.  Думали   здесь,   товарищ   старший   лейтенант,
заночевать.
   - Отдохните, - сказал я. - Прикажу накормить ваших людей.
   Угрюмов оглянулся на свою смутно темневшую команду.
   - Нет, товарищ старший лейтенант, спасибо. Пойдем дальше. А  то  у  вас
только разморимся.
   Прощаясь, он добавил:
   - Жаль, не пришлось повоевать вместе.
   Опять, как и несколько дней назад, было странно слышать от  него,  чуть
ли не мальчика, эти серьезные слова.
   Русские, здороваясь или прощаясь, нередко держат и  трясут  твою  руку,
выказывая этим дружеские чувства, уважение. Угрюмов лишь пожал мою  кисть.
Ощутив это пожатие, я опять подумал: "Силенка в руке есть!"
   Он козырнул, пошел к своим. Вскоре отряд скрылся в снегопаде.
   В нашу штабную избу я вернулся  приблизительно  к  полуночи.  Слышалось
мерное дыхание спавшего Рахимова. Человек исключительной аккуратности,  он
обладал качеством, которое я ни  у  кого  больше  не  встречал.  Если  ему
скажешь: "Поспи часика три", он минута в минуту - в  данном  случае  через
три часа - откроет глаза, встанет. Будить его не требуется.
   Я сел и опять задумался. Ночная  тишь  по-прежнему  изредка  нарушалась
буханием разрывов. "Завтра ваш черед", - сказал Панфилов. Вот этому нашему
близящемуся череду были отданы мысли.
   Точно в свой срок поднялся Рахимов.
   - Ложитесь, товарищ комбат.
   Растянувшись на кресле-кровати,  я  долго  не  мог  уснуть.  Обдумывал,
воображал подступающий день. И забылся лишь под утро.


   В этот день, семнадцатого ноября, пушечные залпы заухали пораньше,  чем
шестнадцатого. Еще лишь  брезжило,  а  огневой  вал  уже  прокатывался  по
фронту. Немцы палили по-вчерашнему  -  раскаты  то  удалялись  вправо,  то
возвращались, шли влево и снова  направо.  Так  и  ходил,  так  и  качался
впереди в рассветной мути этот маятник-ревун.
   Слушая рык пушек,  я  невольно  отмечал:  дивизия  удержалась  на  всем
фронте, немцы по-прежнему лишь готовят удар, еще не  раскрывая,  куда,  на
какой участок он нацелен. Наша артиллерия, в  отличие  от  минувшего  дня,
сразу стала отвечать. Отовсюду гремели наши залпы.
   Мало-помалу на воле посветлело. Над  снегами  висело  низкое,  облачное
небо. Вдруг ухо различило перемену в  режиме  немецкого  огня.  Налево  от