Взвод Шакоева занимался на шоссе.  Встав  у  палисадника,  я  несколько
минут  наблюдал.  Вот  фанерный  макет  танка  быстро  движется  к  бойцу,
укрывшемуся в ямке. Что же тот медлит? Нет, все же успел.  Вскинулся,  еще
миг выждал, метнул гранату. Хорошо,  четко  сработал!  А,  это  худенький,
слабогрудый Джильбаев, мой сородич. Теперь вот он каков! Верю ему, знаю  -
не зажмурит в ужасе глаза, не побежит, встретит танк гранатой.
   Макет на полозьях возвращается для нового захода.  К  броску  готовится
политрук Кузьминич. Солдатская одежда - короткие голенища  тяжелых  сапог,
ватные теплые штаны, что видны из-под  встопорщившейся  горбом  шинели,  -
по-прежнему кажется чужой на нем. Танк приближается.  Кузьминич,  стараясь
побороть неповоротливость, по-молодому  быстро  вскакивает,  размахивается
и... И тотчас слышится характерный, с кавказским акцентом, голос Шакоева:
   - Отставить, отставить, товарищ политрук. Не так...
   Стройный  лейтенант-дагестанец  в  исцарапанных,   испачканных   землей
хромовых  сапогах,  в  загрязненной  почти  дочерна,  ушитой   по   фигуре
телогрейке, - пожалуй, в нем появилось некое особое щегольство  оборванца,
- легко  подбегает  к  сорокалетнему  мужу  науки,  впервые,  быть  может,
пробующему метнуть противотанковую  громоздкую  гранату.  Шакоев  спокойно
обучает политрука. Доносятся слова:
   - Присутствие духа, понимаешь? Кидай с выдержкой, легонько.
   Невольно вспоминается невидный, курносый посланец генерала.


   В тот день, шестнадцатого ноября, довелось опять повстречаться с ним.
   Мне позвонили из  штаба  дивизии:  к  нам  направляется  по  приказанию
генерала Панфилова команда истребителей  танков  во  главе  с  лейтенантом
Угрюмовым. Ответив неизменным кратким  "есть!",  я  вернулся  на  складное
кресло - это удобное кресло-кровать где-то раздобыл и притащил Синченко, -
вернулся, уселся и задумался.
   Не раз в нашей повести заходила речь о думах командира.  Они  настолько
забирают тебя, так глубоко в них  погружаешься,  что  перестаешь  замечать
комнату, все окружающее. Правильно ли расставлены силы? Что  сделаю,  если
бой сложится так? Как  поступлю,  если  противник  подойдет  отсюда?  Если
вырвется сюда?
   Удержаться до двадцатого! Прикидываешь бесчисленные варианты.  Если  не
ошибаюсь. Лев Толстой в  наброске  предисловия  к  роману  "Война  и  мир"
говорил  о  миллионе  вариантов,  которые  проносятся  перед   художником.
Возможно, творчество командира сродни погруженности художника.  Удержаться
до  двадцатого!  В  эти  часы  командирской  творческой  сосредоточенности
задача, полученная от Панфилова, становилась моим  собственным  созданием,
моим детищем.
   Я сидел и думал под несмолкаемый рев прибоя. Порой машинально  отмечал:
вот гремящая волна покатилась в сторону, пошла  обратно...  Вот  наступили
басы  наших  пушек,  вот  зачастила,  забарабанила   наша   истребительная
артиллерия. Что же там? Уже дерутся? Уже идет атака немцев?
   Под вечер мне позвонил Заев:
   - Дали им прикурить, товарищ комбат.
   - Что? Кому?
   Задыхаясь, торопясь, он продолжал:
   - Резанули их. Подпустили и - огрели.