- За это вы ответите! И никуда мы отсюда не уйдем!
   Не знаю, где притаилась в эти минуты Заовражина. Впрочем, я и не  желал
этого знать. Сочтя разговор законченным, я вышел, с силой хлопнув дверью.


   Постепенно собрался  весь  мой  маленький  штаб.  Из  Матренина  явился
Толстунов, от Заева, с затерянной средь леса  высотки,  пришел  невеселый,
усталый Бозжанов.
   Сидим молча. В печи трещит огонь.  Заслонка  открыта.  Отсветы  пламени
играют на обоях. Невольно разглядываю  узор:  по  немаркому,  серому  фону
рассыпаны серебристые  трилистники.  Или,  может  быть,  птицы.  У  косяка
оконной рамы отодралась полоса и свисает до полу. Никто уже  не  поднимает
этих оторванных птиц. Хозяева оставили  жилье,  ушли,  а  мы...  Мы  здесь
жильцы временные. Вернее, даже кратковременные.
   На квадратном дубовом  столе  разложено  бумажное  хозяйство  Рахимова;
несколько остро очиненных  цветных  карандашей  покоится  на  разостланной
топографической карте. Рахимов уже написал и отправил донесение, сейчас он
вырисовывает на листе ватмана оборону батальона.
   Входит Тимошин.  Этот  деликатный  лейтенант-юноша  ступает  осторожно,
словно бы стесняясь нарушить тишину, мою задумчивость.  И  останавливается
около двери.
   - Что тебе, Тимошин?
   - Товарищ комбат, дали связь из штаба дивизии.
   - Хорошо! Иди!
   Он отдает честь, уходит.
   Поцарапанная брезентовая коробка, вмещающая телефонный  аппарат,  стоит
на подоконнике. Рядом присел дежурный боец-связист. Он произносит:
   - Вызывают, товарищ комбат.
   - Кто?
   - Сверху. Из дивизии.
   Беру трубку.
   - Комбат?
   Мгновенно узнаю могучий голос Звягина.
   - Да, товарищ генерал-лейтенант.
   Замечаю: Бозжанов поднял круглую стриженую голову, посмотрел  на  меня.
Потом снова опустил.
   - Приказ исполнили?
   - Да.
   - Донесение написали?
   - Да.
   - Ну, теперь спокоен за вас... Как ведет себя немец? Похлестывает?
   - Да. Но уже пореже.
   - Вскоре,  думаю,  угомонится.  И  сможем,  комбат,  поспать  эту  ночь
спокойно.
   Разговор закончен. Толстунов интересуется:
   - Что он говорил?
   - Сказал, что сегодня можем поспать ночь спокойно.
   Инструктор пропаганды оставляет эти слова без  комментариев.  Мы  снова
молчим. В комнате ни улыбки, ни смешка. В мыслях мелькает: не я ли источаю
это настроение грусти,  обреченности?  Не  я  ли  мрачностью  породил  эту