Он резко придвинул журнал к лампе - все его движения были резкими, даже
когда он бросал спичку, закурив, -  перелистал,  склонился  над  раскрытой
страницей и отбросил.
   - Не могу читать! - произнес он. - На войне я прочел книгу,  написанную
не чернилами, а кровью. После такой книги мне невыносимы сочинения. А  что
можете написать вы?
   Я пытался спорить, но Баурджан Момыш-Улы был непреклонен.
   - Нет! - отрезал он. - Мне ненавистна ложь, а вы не напишете правды.


   Познакомиться нам довелось так.
   Я долго искал человека, который мог бы рассказать о битве под  Москвой,
- человека, чье повествование охватило  бы  замысел  и  смысл  операций  и
вместе с тем повело бы туда, где проверяется и решается все, - в бой.
   Не буду описывать этих поисков. Скажу лишь необходимое.
   Изучив материалы, я знал, что, наступая на Москву в октябре и в  ноябре
1941 года  и  пытаясь  сомкнуть  клещи  вокруг  нашей  столицы,  противник
одновременно  рвался  к  цели  напрямик,   нанося   главный   удар   вдоль
Волоколамского, а затем Ленинградского шоссе.
   В тяжелые дни октября, когда немцы прорвались под Вязьмой и на  танках,
мотоциклах, грузовиках двигались  на  Москву,  подступы  к  Волоколамскому
шоссе закрыла 316-я стрелковая дивизия, ныне известная как 8-я гвардейская
дивизия имени генерал-майора  Панфилова.  Предприняв  второе,  ноябрьское,
наступление на Москву, противник вбивал клин в  том  же  направлении,  где
опять-таки дрались панфиловцы. В  семидневном  сражении  под  Крюковом,  в
тридцати километрах от Москвы, панфиловцы вместе с другими частями Красной
Армии сдержали напор немцев и отбросили врага.
   Я отправился к  панфиловцам  и,  еще  не  ведая  ни  имени,  ни  звания
человека, который расскажет историю великой двухмесячной битвы,  верил:  я
встречу его.
   И действительно встретил.
   Это был Баурджан Момыш-Улы, в дни битвы под Москвой старший  лейтенант,
а теперь, два года спустя, гвардии полковник.


   Знакомясь, он назвал себя. Плохо расслышав, я переспросил.
   - Баурджан Момыш-Улы, - раздельно повторил он.
   В его тоне я уловил странную нотку, которая  в  тот  момент  показалась
ноткой раздражения. Должно быть,  он  любит,  подумалось  мне,  чтобы  его
понимали мгновенно.
   По привычке корреспондента я вынул записную книжку.
   - Простите, как пишется ваша фамилия?
   Он ответил:
   - У меня нет фамилии.
   Я изумился. Он сказал, что в переводе на русский Момыш-Улы означает сын
Момыша.
   - Это мое отчество, - продолжал он. - Баурджан - имя. А фамилии нет.
   В его лице не было мечтательной  мягкости,  свойственной,  как  принято
думать. Востоку. Существует множество лиц, которые кажутся вылепленными  -
иногда любовно, тщательно, иногда - как  говорится  -  тяп  да  ляп.  Лицо