модного  тогда  химического и бактериологического оружия,  поражающий свей
огромностью,  количественной стороной дела,  но абсолютно традиционный, не
предлагающий    ничего    качественно   нового.   Обычная   дележка   сфер
экономического влияния,  примечательная  только  своими  катастрофическими
последствиями. В принципе, увлечением отравляющими газами и бактериологией
в предвоенный период переболели многие - из отечественных  примеров  можно
вспомнить  пьесу  "Адам и Ева" Булгакова,  некоторые эпизоды "Гиперболоида
инженера  Гарина"  Алексея  Толстого  (газ   "Черный   Крест",   фосгенные
упражнения на даче, оды в честь химии).
     Совсем не то предлагает Замятин - ДВУХСОТЛЕТНЮЮ ВОЙНУ МЕЖДУ ГОРОДОМ И
ДЕРЕВНЕЙ. Зарево этой войны он легко мог увидеть в крестьянских
восстаниях,  гражданской  войне,  продразверстке.  Это   была   война   не
экономическая, а идеологическая, война  "прогресса"  с  традициями,  война
нового абсурда с старым. Как это и произошло на самом деле, Город выиграл.
И исключительно в наших традициях - "Глухой  вой:  гонят  в  город  черные
бесконечные вереницы, чтобы силою спасти их и научить счастью" ("Мы").
     Итог двухсотлетней войны был таков. И это стало основой  построенного
вследствие нее общества.
     Совсем иначе выглядит  итог  всемирных  катаклизмов,  демонстрируемый
Хаксли.  Сама  форма  преподнесения  отличается:  "Выбор  был  лишь  между
всемирной властью и полным разрушением" ("О дивный новый мир"). Так, чтобы
сразу всемирная власть - и никакого выбора - это не по  нутру  английскому
литератору. Открещиваясь от либерализма,  именно  им  Хаксли  и  страдает:
"Конечно, сибирская язва покончила с либерализмом, но все же  нельзя  было
строить общество на принуждении.".
     Еще как можно. Но это не входило в его  жизненный  опыт  так,  как  в
жизненный опыт Оруэлла. В этом и коренится отношение  к  книге  "О  дивный
новый мир" самого Оруэлла. Нет в "дивном  новом  мире"  остроты  обличения
"диктатуры  кнута".   Слабо   выглядят   полисмены,   уводящие   Бернарда,
Гельмгольца и Дикаря после  свалки  у  сонораздатчика.  Не  тянут  они  на
всемирную  систему  подавления.  Да  и  2800  человек,  перебитых  во  имя
потребления задолго до начала событий, описанных в книге,  не  впечатляют.
Нет масштабности гекатомбы...
     Так что же, признать правоту Оруэлла? В этой  системе  оценок  Хаксли
действительно уступает Замятину. Но систему оценок предложил  нам  Оруэлл,
исходя из собственных представлений об антиутопии и рассматривая "Мы" и "О
дивный новый мир"  как  решения  задачи,  для  которой  он  сам  установил
условия.
     А что, если сказать, что Хаксли решал не эту задачу? Что в его  книге
так мало мест, направленных  против  "диктатуры  кнута"  потому,  что  она
нацелена против "диктатуры пряника". Заодно и рассмотреть поподробнее  эту
разновидность  диктатуры,  с  которой  нам  скоро   придется   столкнуться
вплотную.
     С ее признаками и способами воздействия вы уже знакомы.  Теперь  надо
выяснить, откуда возникает  и  как  развивается  диктатура  сытости.  Этот
процесс  довольно  четко  отражен  в   англоязычной   фантастике,   лучшие
представители которой никогда не скупились на обличения сытой тупости,
мещанства,  обывательства,  единообразия  мысли,   насаждаемого   массовой
культурой - единообразия не насильственного, а вполне добровольного.
     Этот процесс  никогда не прерывался,  у Хаксли и Оруэлла эту эстафету