интуитивном    постижении    значимости    того     таинства
повседневного течения жизни, которым далеко не все  успевают
проникнуться.  Переживаемое же героями  Горького  и  Роллана
таинство  жизни  в границах ее “времени и места”  состоит  в
том,  что  “... чем большего ты лишен, тем богаче:  ибо  дух
создает,  чего ему недостает. Чем меньше у меня, тем  сам  я
больше...” (23, с. 192)
Одно  из свидетельств тому - встреча с книгой, которую вдруг
милосердно устроила суровая к ним обоим жизнь. И  Брюньон  и
Кожемякин  обретают  радость читательского  упоения  уже  на
склоне лет и переживают акт чтения не меньше как своего рода
священнодействие.  Показателен  в  этой  связи  эпизод  в  с
чтением  Плутарха,  образно описанный в  дневнике.  Кола.  В
отличие  от  Кожемякина, не ведавшего, по сути, до  открытия
такого  чуда, как книга, ощущения полноты бытия, Брюньон  за
много лет до встречи с томиком античного писателя и историка
не онажды испытывал оптимистический настрой. Причина разницы
между  двумя типами жизнеотношения заключается  в  том,  что
сердце и ум окуровского жителя долгие десятилетия мирились с
пустотой  бездеятельного и монотонного существования,  тогда
как   “космо-психо-логос”  бургундца  открыл  ему  с  юности
“радость  верной руки, понятливых пальцев, толстых  пальцев,
из  оторых  выходит хрупкое создание искусства” (24,  с.15).
Тем  не менее, мастеру из Кламси суждено было испытать точно
такое  же  потрясение  от книги, как и  “обывателю”  русской
глубинки.
Источник  незабываемых  переживаний  Кола  -  “Сравнительные
жизнеописания” Плутарха, в которых, как известно, воссозданы
50  биографий великих людей Древней Греции и “столицы  круга
земель” Рима. И вот Кола, вначале снисходительно отнесясь “к
маленькому  пузатому томику, поперек себя  толще,  в  тысячу
триста  страниц,  убористых и плотных, напичканных  словами,
как мелким зерном”(25, с. 173) , постепенно так вживается  в
прошлое,  что  заново  открывает в  себе  ощущение  счастья.
Причем  счастье  его весьма своеобразно:  оно  возникает  из
особой манеры чтения Брюньона, сопряженной с отпущенным  ему
талантом    игры   творческого   воображения   (вплоть    до
перевоплощения    в   образы   плутарховских    героев)    и
сопричастности  одновременно к трем темпоральным  измерениям
бытия  -  прошлому, настоящему и будущему. Благодаря  такому
потрясению  он вновь возвращает себе всю ту “веселость,  всю
ту жизнерадостность и лукавство, всю ту беспутную мудрость и
мудрое  беспутство”,  которые в синтезе  представляют  собой
разновидность “этики благоговения перед жизнью” (Швейцер).
Интересно  то,  что включение Ролланом и Горьким  в  историю
“скитаний  вдоль  и  поперек жизни” (26,  с.193)  их  героев
Qna{rh  встречи  с  книгой  как текстом  культуры,  обретает
статус   традиции   в  последующие  десятилетия   ХХ   века.
Стремительное  усложнение  всех  ракурсов  бытия,   с   его,
“грохотом, ритмами, скоростями и нагрузками смалывает, - как