слез  приятно  видеть на бумаге только что  написанные,  еще
влажные... слова” (19, с. 628).
Как  правило,  наряду  с  темой  темпорализма  на  страницах
дневников воссоздаются и те “несовместимые контрасты  жития”
(Розанов),  которые не могли не отразиться на многих  гранях
человеческой   субъективности.  И  с   этой   точки   зрения
правомерно вновь обратиться к своеобразию томления духа Кола
Брюньона,   вследствие  которого  2-го  февраля  был   начат
дневник,  а  в  день  крещения дописана последняя  страница.
Примечательно,  что  своему  желанию  изложить  в   дневнике
“...то,  что  видал,  то, что сказал  и  сделал”,  60-летний
человек пытается найти объяснение: “Ну не безрассудство  ли?
для кого я пишу? Разумеется, не для славы: я, слава богу, не
дурак,  я  знаю  себе цену. Для внуков? Что останется  через
десять  лет  от всех моих бумаг?.. Так для кого же?  Да  для
самого  себя...  Мне нужно поговорить; и мне мало  словесных
боев у нас в Кламси. Я должен излиться...” (20, с. 10).
Чем  же  наполнено-напряжено брюньоновское томление духа,  в
чем изливается "старый воробей, бургундских кровей, обширный
духом и брюхом" (21, с. 10)? Содержательно-смысловая емкость
и  особого  рода интонационность дневника мастера из  Кламси
напитаны  чередой трагических событий, как бы испытавших  на
прочность  его  жизненный девиз: "Не бывает мрачных  времен,
бывают только мрачные люди". (Там же, с. 14).
Собственно  говоря, диаметрально противоположный стиль  двух
дневников  –  сокрушенно-уныло-покаянный  у  жителя  городка
Окурова  и  дерзновенно-ироничный у рожденного  в  Неверской
Бургундии   –  обнаруживает  этнопсихологические   различия,
носителями и выразителями которых являются Матвей  Кожемякин
и Кола Брюньон. У обоих источник обращения к бумаге и перу –
сама  жизнь,  ее событийный ряд, который носит  для  авторов
дневников   характер  ударов  судьбы.  Но  в   кожемякинской
исповеди   все   излагается,  разъясняется,  оценивается   в
гармоничном   соответствии  содержания  форме,  монотонность
безрадостной  и  полной  недоразумений  череды  лет   вполне
адекватна  интонированию-акцентированию  мотивов   скуки   и
уныния  из-за  того,  что все идет не так,  как  хотелось  и
мечталось. А вот своеобразия самораскрытия томления  духа  в
брюньоновском дневнике состоит в том, что вопреки  сменяющим
друг  друга утратам "жены, дома, денег, и ног" (Там  же,  с.
191) жизнеутверждающий пафос героя нарастает.
Примечательно,  что и сами событийные ряды,  воссозданные  в
каждом  дневнике,  разномасштабны. Если беды  и  переживания
Кола рождены прежде всего жестокими обстоятельствами Лиги  и
религиозных войн в стране, то плоды “сердца горестных замет”
у   Матвея   созрели   в   окуровской  атмосфере   “дремучей
размеренности”.  Но  при всем этом  оба  типа  “суеты  сует”
пробуждают   и  у  жителя  Кламси  и  у  обывателя   Окурова
“страстное   желание   выразить   действительную    сущность
собственной  жизни”  (22,  с.  26).  И  сущность  эта  -   в