полное  отсутствие  сублимации и  особую  систему  соседств,
чуждую  официальным  сферам речи и литературе.  Эту  “грубую
откровенность   народных  страстей”,   “вольность   суждений
площади” (Пушкин) - Рабле широко использовал в своем романе.
   Уже  в  самой неофициальной сфере речи бытуют -  в  целом
или  расколотом  и  рассыпанном  виде  -  ходячие  анекдоты,
короткие    рассказы,   пословицы,   каламбуры,   поговорки,
прибаутки,  эротические загадки, песенки и т.  п.,  то  есть
лексические  и  другие  мелкие  фольклорные  жанры.  В   них
заключены   аналогичные  точки  зрения,  аналогичный   отбор
реальностей  (тем),  аналогичное их размещение  и,  наконец,
аналогичное отношение к языку.
   Далее    идут    книжные   произведения   полуофициальной
литературы:  рассказы  о  шутах и  дураках,  фарсы,  фабльо,
фацетии,   новеллы   (как  продукты  вторичной   обработки),
народные  книги, сказки и проч. И уже далее идут  собственно
литературные  источники  Рабле,  и  прежде  всего   античные
источники.
   Каковы  бы ни были эти многообразные источники  Рабле,  -
они  все  переработаны  под единым углом  зрения,  подчинены
единству   совершенно  нового  художественно-идеологического
задания.  Поэтому все традиционные моменты  в  романе  Рабле
получают новый смысл и несут новые функции.
   Это   прежде   всего   касается   композиционно-жанрового
построения   романа.   Первые   две   книги   построены   по
традиционной схеме: рождение героя и чудесные обстоятельства
этого  рождения;  детство героя; годы  учения  его;  военные
ondbhch  и  завоевания героя. Четвертая книга  построена  по
традиционной   схеме   романа  путешествий.   Третья   книга
построена  по  особой схеме (античной)  пути  за  советом  и
поучением: посещение оракулов, мудрецов, философских школ  и
т.   п.   Впоследствии  эта  схема  “посещений”   (нотаблей,
различных  представителей  социальных  групп  и  т.п.)  была
весьма  распространена в литературе нового времени (“Мертвые
души”, “Воскресение”).
   Но  эти  традиционные схемы здесь переосмыслены, так  как
материал здесь раскрывается в условиях фольклорного времени.
Биографическое время в первых двух книгах романа  растворено
в  безличном  времени роста: роста и развития  человеческого
тела,  роста  наук  и искусств, роста нового  мировоззрения,
роста  нового мира рядом с умирающим и разлагающимся  старым
миром.  Рост не прикреплен здесь к определенному индивидууму
как   его   рост,   он  выходит  здесь  за  пределы   всякой
индивидуальности:  все в мире растет, все  вещи  и  явления,
весь мир растет.
   Поэтому  становление и совершенствование  индивидуального
человека  не  отделено  здесь  от  исторического   роста   и
культурного прогресса. Основные моменты, этапы, фазы роста и
становления  взяты здесь по-фольклорному не в индивидуальном
замкнутом   ряду,   а   в  объемлющем  целом   общей   жизни