загрузка...

Новая Электронная библиотека - newlibrary.ru

Всего: 19850 файлов, 8117 авторов.








Все книги на данном сайте, являются собственностью уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая книгу, Вы обязуетесь в течении суток ее удалить.

Поиск:
БИБЛИОТЕКА / ЛИТЕРАТУРА / СКАЗКИ /
Автор неизвестен / Разнотравье

Скачать книгу
Постраничный вывод книги
Всего страниц: 18
Размер файла: 466 Кб

    Разнотравие.
    Сказки


     [ЧАСТЬ I]

     ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
     "Разнотравье" -- хорошее слово.  Теплое. Лето представляется, солнечное
такое. Трава уж как минимум по пояс, цветет все;  горячий воздух, напитанный
медвяным духом, активно сотрясается крыльями пчел, бабочек и прочих стрекоз.
Опять же -- чуть позже -- сенцо, на  котором так  и тянет поваляться, лениво
думая о чем-нибудь  приятном или же сочиняя какую-либо безделицу.  Ну, а где
трава  да сенцо, да солнце над лугом -- там и молоко парное, и... продолжать
можно до бесконечности -- и нет этой бесконечности приятнее.
     А  еще   "Разнотравье"  (а  точнее  "Разнотравие",  а  еще  точнее   --
"Разнотравiе" -- так эти  добры люди предпочитают себя величать) это: Михаил
"Рыба"  Посадский,  Вячеслав "Ворот" Каменков, Валерий  "Валда" Ершов, Павел
"Пашка Страшной" Давыдович,  Анна "Данилка" Холодякова, Александра Никитина,
Митя Кузнецов и Потурай Владимир (такоже  и в миру). Все вместе -- группа из
Рыбинска, что в Ярославской  губернии, из Пошехонского то бишь уезда. Играют
--  как  не  сложно  догадаться  из  названия,  добротный  славянский  фолк,
подмешивая в него  изрядную долю всяческих  современных  новомодных  веяний,
отчего их музыка становится только интереснее...
     О  разнотравской музыке можно говорить  долго и со вкусом,  но лучше ее
один   раз   услышать   (что  можно   сделать,  например,  на  сайте  группы
http://raznotravie.rdc.ru). А  вот  о чем сказать  хочется  -- кроме  чудных
песен  своих пишут  ребята  замечательные сказки;  особенно  Потурай и  Рыба
преуспели  в  этом  (к слову, первый еще и инструменты музыкальные творит да
правит, второй же большую часть песен сочиняет).  И хотя герои этих баек  --
сами музыканты и их друзья, читать их приятно  и тем, кто не знает ничего ни
о  группе,  ни  о ее  участниках  (ну, а  тем,  кто  знаком с  разнотравским
творчеством -- тем вдвойне занятно!).
     Да вот вы хоть сами попробуйте!..
     Дм. Урюпин




     Про Еремеевну

     Семеро их,
     Семеро их,
     Семеро их с ложками,
     Семеро по лавкам их ...

     Было ли енто  на  самом деле  --  точно, однако, не скажу. Поговаривают
будто  и не  было вовсе никакой  бабки,  и что случай  энтот,  весь как есть
выдуманной. Ничего мол такого-этакого. Даже и близко мол  не  было. Но все ж
таки  обстоятельства  складываются  в пользу. Иной  раз  кто-то возьми да  и
сбрехни что-нибудь такое, что не иначе как к этому запутанному делу только и
относится.  Я  то поначалу конешно тоже пребывал  в  неясности  -- одни одно
говорят, другие -- другое -- не разберешь. Да и  утихло было  дело -- то, не
вспоминали давно. Кого  ни спросишь --  не помню, да не знаю, вроде было, да
вроде  как  и  нет. Вопщем утихло.  Ну, я  уж было и решил --  мне одному  и
пригрезилось. На  вроде  как  во  сне.  Но  уж совсем как-то  красочно  и  в
подробностеях. Ну да ладно, вроде забылось. А  тут как-то  после байны сидим
на веранде. Хорошо так. Попарились-то добро, а тут  тебе и чай крепкой и все
такое  прочее.  Самовар  горячий блестит,  в  ем  абажур  отражается,  вкруг
которого  мошки  всякии  кружатся, вопщем в мире как бы равновесие  какое-то
образовалось. Да под хорошую-то закусочку, как говориться... Ну и  посидели.
Добро. Тут и разговоры всякие об разном. Тут тебе и про устройство вселенной
и  виды на урожай  и  про баб,  разумеется, тоже как уж  без  них-то.  Ну за
разговорами время проходит, пространство как водится тоже убывает. Стемнело.
Звезды на  небе яркие -- яркие. Мерцают. Климатические условия располагают к
философии. Ну и потихоньку-то угомонились все,  сидят на крылешке, на звезды
смотрят, курят, молчат.  Одним словом -- равновесие.И тут: слышу я Валдушкин
голос. Тихо  так.Но я-то близехонько сидел и  все как есть разобрал.  Вопщем
слышу: "Не убивал я бабки Еремеевны." И все. Так и сказал. Подхожу я к нему,
а он за столом сидит, голову на кулак положил, глаза закрыты -- вроде  спит.
Я ему, значится:" Валдушко, Валдушко." Нет, смотрю -- всамделе спит. Будить,
конешно, я его  не стал, но сам  крепко задумался.  Выходит было.  Вопщем --
отпишу все как есть.
     Жила -- была, значит,  такая бабка --  бабка Еремеевна. Махонькая такая
старушонка.  Сидела она на  печи. Как помню  --  все время так  и сидела. Не
слезамши. В обчественно-полезном труде никакого такого участия не принимала.
Ни тебе посевная,  ни тебе битва  за  урожай -- ничего  такого  -- сидела на
печи.  Да кабы только. А то ведь частушки пела. Да такие скверные, что аж до
неприличности.  Сидит,  ноги свесила, валенками  по печке стучит  и частушки
выкрикиват  --  карахтер  свой  склочной  обнажат.  Тут  уж  как  водится  и
ненормативная лексика присутствует,  ну да  че уж  --  жанр  фольклорный  --
ничего не поделаешь. Частушки-то  енти  она на ходу сочиняла,  и нет бы пела
себе не конкрехтно, а то ведь все об личностях. То Алексею  Тихому по хребту
пройдется, то Шульцу на хвост наступит, то Потурашку како-нибутно заденет. А
Пашке так  оченно любо ей было  на уши наступать.  Образно,  конешное, дело.
Одного Воротейку любила. Никогда  его в частушках не обидит. Все ласково так
его, нежно как-нибудь, вроде:
     Слава хде, да Слава хде?
     Да хде уш как не в Волокде.
     Ну и тому  подобное. Любила его. Да и остальные  вроде как  особо-то не
обижались. Че  обижаться.  Она  тут  спокон  веков сидит. Пусть себе.  Не мы
сажали, дак не нам  и  снимать. Иногда, конешно, и больно кольнет.  Походишь
часок-другой, поогрызаешься, а там глядишь и забудется. А так все улыбались.
Вроде и весело как-то. Вместо радива. Орет себе и орет. К ночи угомонится. А
нет  -- так подушкой  кинешь на звук. Попадешь  так  и заткнется. А иной раз
молчит. Дак  походишь по дому-то -- половицы поскрипывают как-то непривычно.
Скушно одним словом. Так  сам и  подойдешь и как бы невзначай  так:  "А что,
бабка Еремеевна, что там  у нас Алеша  Тихой, али Воротейко,  али Шульц, али
ишо  какой-нибудь  Занин Ляксандр  Гянадич?"  Ну  она  и  запоет.  Не  долго
упрашивать.  Да и редко  такое бывало  чтобы  молчала.  Обычно-то  с первыми
петухами. Ишо глаза продрать не успеешь, бегашь по дому в исподнем -- ишшешь
чем опахнуться, а  она уж тут как тут  со  своей  трибуны тебя и прищучиват:
мол, как оно, с утреца? Головушка-то буйна не побаливат? Ты иной  раз совсем
помирашь, да тако страдание, што ишо не сразу  и вспомнишь кто сам такой, да
как сюда попал, а она знай себе вешшат, сушшность свою антинародную всю  как
есть  выявлят. Сама-то хоть цистерну выжрет --  хоть бы хрен -- крепкая была
старушонка. А на язык-то уж чистая стерва.
     И вот уж однажды поет себе поет, и об Алешеньке и  о Пашке, вопчем  все
как водится. И вдруг об Валде что-то совсем уж скверное  пропела. Точно и не
вспомнишь теперь пословесно-то. Но уж что-то такое непристойное,  что аж все
замерли. Сидят так и смотрят поочередно то  на Валду, то на бабку Еремеевну.
Да и она притихла. Посидела так посидела повернулась задом, да и забралась в
углубь полока. А  там  темно не видать. Похоже, что и сама испугалась, может
нечаянно как нибудь вырвалось. А  уж Валдушко-то сидит  и  от ярости-то весь
так  и вскипат.  Но  сдерживается.  Под столом-то  заметно  как косточки  на
кулаках побелели. Желваки на скулах так и перекатываются. Смотрит в темноту,
куда  бабка Еремеевна уползла. Мы уж тоже перепужались -- парень-то горячий,
авось и сотворит  что греховное. Напряженность возникла. А Валда сидел сидел
так,  потом схватил со стола папиросу, дунул в  нее, силушки богатырскоей не
жалеючи, спички в кармане галифе нашарил, глянул еще раз на  печку,  хмыкнул
этак зло как-то, да и вышел во двор. Дверью, правда, не хлопнул -- аккуратно
так прикрыл.
     На утро бабка молчком. Ну да  как обычно:  Еремеевна, да Еремеевна, что
там у нас? Вопчем снова запела. Так,  потихоньку и забылось все. Со временем
и Валдушка заулыбался, ну все решили что  отошло. Заулыбаться-то заулыбался,
да коли присмотришься  -- глаза-то недобрые. Ходит вроде ничего, да так иной
раз на Еремеевну  глянет, что аж жуть берет. Да никто вроде  и  не  замечал.
Вопчем вроде как инциндент исчерпан, все улеглось.
     А тут как-то, много уж времени с того минуло, никого в доме не  было --
толи  сенокос,  толи  ишо кака битва -- вопчем одна бабка  Еремеевна на печи
сидит скучает. В одиночестве-то орать как-то  несподручно. Сидит  в  тишине,
наблюдат как муха в окно  бьется. А та стучит себе башкой в стекло, жужит --
интересно. И тут вдруг шаги на крыльце, да негромко так, будто бы и не спеша
как-то даже.Срип -- скрип. Петли  легонько визгнули. Вот уж и на мосту шаги,
и все не спеша так,  не спеша. Бабка-то насторожилась  -- вроде  и собака не
лаяла --  кому  бы  быть-то  все свои  вроде бы  ушли  по  делу. Тут и дверь
отворяется.  Бабка  уж  и  зановесочкой  прикрылась,  одним глазом  на дверь
посматриват -- страшно. Глядь, а это Валдушка. Картуз на стол бросил, сапоги
снял, портянки на перегородку стула аккуратно развесил. Усталой весь  такой,
уработался видать. Ну у бабки от сердца-то и отлегло. Осмелела.
     - Что, Валдушко, устал поди?
     - Устал, Еремеевна.
     - Так посиди, отдохни. А то самоварчик поставь-сугрей, поди и пироги-то
ишо не счерствели.
     - И то верно, Еремеевна. Изволь, поставлю-ка и самоварчик.
     - А то и покури. Табачок-то вот насох.
     -  Добро,  однако,  Еремеевна.  Пожалуй  и  покурю.   Табачок  знатной.
Прахтийчески  аки "Джетан" какой-нибудь хранцузской табачок-то  у нас  нонче
нарос. Пожалуй что и покурю.
     Ну и  сидят  так. Самовар поспел. Чаю свежего заварили, с липою. Пироги
ишо  вчерашние,  глядишь,  остались, не  все Воротейко стрескал. Попили чаю.
Хорошо.  Аж пот  выступил. Валда табачок помял, самокруточку  аккуратненькую
такую  сладил.  Посмотрел на нее -- самому  любо. Раскурил. Сидит -- нога на
ногу -- дым многозначительно об потолок выпускат, молчит.
     А Еремеевне-от скушно в тишине. Почитай сполдня так  уже просидела. Ну,
не утерпела:
     - А что, Валдушко, нет ли чаво нового на деревне?
     Ну, Валда помолчал, дым этак медленно кольцами выпустил, говорит:
     - Да нет ничего нового, Еремеевна, все по-старому.
     Опять молчат.
     - А об чем люди на деревне толкуют?
     - Да все об том же.
     Снова тихо.
     Ну,   Еремеевне  все  никак  спокоем-то  не  сидится.  Все  свербит  ей
чего-то."Валдушко, да  Валдушко." А тот все молчком.  Ей и  тоскливо. Ну, не
стерпела опять:
     - Валдушко, ты бы хоть сказал чего. А то уж скушно. Совсем. Чего уж так
то.
     - Скушно, говоришь?
     - Ой скушно, Валдушко. Почитай с утра ведь  все одна да одна. Никто  не
зайдет, добрым словом не приветит.
     - Скушно, значит.
     - Да уж не скажи. Так скушно, что аж смерть.
     - Ну а знаешь ли ты, Еремеевна, что такое "фуз"?
     - Нет, Валдушко. Ни разу не слыхивала слова такого. Разве что "конфуз"?
     - Нет, бабка. Натурально:"фуз".
     - Нет, Валдушко, не слыхивала.
     - Ну так сейчас услышишь.
     Вскочил Валда со стула, самокрутошку об пол швырнул, шлепанцем растер и
ну  шасть за  дверь.  Тут на  чердаке что-то  загромыхало,  попадало,  кошка
заверешшала  --  видно  на хвост  ей Валдушка  по  нечаянности ступил.  Тут,
значится  входит в  дверь, да  отчегой-то спиной. Еремеевна  даже  с  полока
наклонилась, чтобы получше разглядеть, что ето там Валдушка за собой ташшит.
Глядит: втаскиват Валда  в дом какой-то шкап. Черный  какой-то, в пыли весь,
большой такой шкап, с решетками, и уж видно, что тяжелый. Еремеевна смотрит,
удивляется -- отродясь  такого  странного шкапа не видывала. А Валда ползает
вокруг его, шшелкает  что-то, какие-то провода к нему прилаживат.  Вроде как
все сделал.  Огоньки засветились. Красненькие, зелененькие. Весело. Валда-то
опять на  чердак  шастнул, да на  энтот  раз быстро  обернулся.  Притаскиват
каку-то штуку. Со  стороны вроде  как балалайка, только побольше  и  так  же
черная, как и большой шкап.
     - Щас, Еремеевна,  щас,  --  бормочет  и чей-то  снова все  прилаживат.
Балалайку-то  на  себя  навесил  на  ремень,  значится,  воротник  выправил.
Интелегентно  так.  Щас,  щас,  мол,  Еремеевна.  Ручки  какие-то  повертел,
наклонился,  педальку  каку-то  потрогал.  Обычная  педалька,  вроде  как от
трахтура, к чему бы?
     -  Ну вот, Еремеевна,-  говорит, а сам улыбается,- натурально  как  щас
узнаешь, что такое "фуз".
     Кнопочку каку-то нажал -- потрескиванне пошло. Потом на педальку-то как
наступит... Сначало-то завизжало чей-то, а  потом как жахнет...  Еремеевна с
полока так и  слетела. Тут и посуда  посыпалась,  валенки  с печки попадали,
Еремеевну  ватничком сверху накрыло. Со стен  репродукции  сорвало  взрывной
волной,  а  кошка,  дак та и вовсе  по комнате залетала,  по  стенам,  да по
потолку  бегает, орет, аки огалтелая.  А грохот  такой,  будто  снуряд какой
артилерийской, али и вовсе авиционна бомба в дом угодила. Еремеевна лежит ни
жива, ни мертва. Постепенно все утихло.
     Полежала так Еремеевна еще с  часик.  Начала себя ошшупывать. Да уж все
болит,  да ноет. Руки-ноги будто ватные --  не слушаются.  Глаза открыла  --
вроде тихо все. Ни Валдушки, ни  шкапа, ни  балалайки  зверской нету. Посуда
вся  на  месте,  репродукции  --  как  водится. Кошка  на столе сидит,  лапы
намыват-вылизыват. Вроде как и  небыло ничего.  Будто пригрезилось.  Кое как
встала. На печь-то и вовсе с превеликим трудом взобралась -- с  полчаса поди
карабкалась.
     Тут глядишь и  возвращаться  все стали кто  с  поля, кто с  леса, кто с
мастерских.   Усталые   все,   веселые.  Только   и  разговоров,   что   про
лесозаготовки, да про запчасти,  да  про  всяко-тако дизельное  топливо.  Не
сразу-то и заметели, что Еремеевна не  поет. Потом упрашивали-упрашивали,  а
она все ни  в какую. "Хворь, мол,  ребятушки,  напала. Не поется." Так  и не
слышали больше. Похворала поди недельки с две, да и преставилась.
     Хоронили как водится всей деревней. Как  героя труда. У ней в палаточке
и медали какие-то нашли, вроде как даже сурьезные. А родных у нее вроде и не
было  --  всю жизнь одна так и промаялась -- так что и отписывать-то не кому
было. А уж было ли енто на самом деле точно,  однако не скажу. Поговаривают,
будто  и  не  было  вовсе ни какой  бабки, и  что случай ентот весь как есть
выдуманной.  А  что Валдушко  там  что-то бормотал -- так  это  он во сне да
спьяну. Может и ему бабка Еремеевна примерещилась.
     Вот такая, братцы, история.  А я уж,  пока  все это описывал, так  и не
заметил, как первый снег пошел. Значится в природе новый цикл начался.



     Валдушкин ехсперимент

     "Русский мужик, хотя и необразован весьма,
     но обладает выдумкой и хитроумным образом мысли,
     и через неотесанность и смекалку часто великие изобретения
     по темноте своей и неграмотности совершает."

     д-р Вильгельм фон Гиссельштоф,
     "Путешествiя по дикимъ окраiнамъ
     Россiйскихъ областей"

     Што ни говори -- а богат наш народ на мудрые мысли. Недаром старые люди
говорят, ежели  что вышло, -- вещь какая или случай -- завсегда можно все на
пользу и к делу употребить, аще со смекалкой  да разумением подойти.  Старые
люди -- они великая сила народная в опыте житейском и кладезь мудрости.
     А как молодым ентот опыт  перенять, как не из книжек умных -- с  каждым
стариком-от  не перебеседуешь! Вот Валдушка и  почал крохи знаний стяжать --
сперва   в   сельску   библиотеку   записался.   Взял   подшивку    журналов
"Агротехническая мысль" и  "Физик-огородник",  ужо  не помню за  какой  год,
углубился  в познание  аграрной науки, просвещается себе. Почитай всю зиму с
логарифмической линейкой за кульманом просидел -- керосина бочки три в лампе
сжег, а в сельпо все карандаши с чернилами перевел.
     Однажды по весне просит у Пашки:
     -- Дай-кось, Павел, мне трубочек углепластиковых,  тех, что  тоненькие.
Поди-тко, негодные они тебе ужо.
     --  А  и правда.  Негодные.  -- Пашка  в  ответ  (он,  как  едут  купцы
китайские,  накупит удилищ, по три  целковых  за штуку,  телескопических, из
толстых колен  дудок наделает, а остальное -- в чулан.  Их там довольно  уже
накопилось), -- Бери, не жалко. А на кой они тебе?
     -- Да  вот, --  говорит  Валдушка, --  статью  прочел. Пишут, что можно
парник сделать, где помидоры  по  три сажени вымахивают, а  сами -- с кочан.
Токмо  ево высоким надоть сделать. Вот думаю трубки енти -- в  самой  раз. Я
ужо посчитал все.
     -- Ну, ежели с кочан помидоры -- то добро! Мы тебе пособим.
     Старые люди говорят: "Не дал слово -- крепись, а дал слово -- держись."
Вот Валдушка всех и впряг в сурьезный агротехнический ехсперимент. Чертежи к
стенам прикнопили и начали.
     Сперва смастерили  ящик агромадный  и прочный, Валдушка говорит -- чтоб
сорняки снизу не  пролезали.  Потом  --  каркас из  трубок легких и  прочных
сверху на  ящик  водрузили. Все накрепко,  как  в чертежах прописано.  Затем
пленки купили у тех же торговцев  китайских на двугривенный за аршин. Пленка
тонкая, легкая и прочна весьма -- Славинка говаривал: военные технологии, не
иначе! Ну, и  на  последок  -- навозу  лучшего привезли, с  торфом,  соломой
перемешали -- не земля, а пух прямо, и в енту конструхцию засыпали.
     Все    деревни   окрестные    ходили    на   парник    смотреть.    Эка
достопримечательность: выше избы  вышел, пленкой да  трубками  с  китайскими
письменами  поблексиват,  рассада   как  на   дрожжах  прет.  Как  стариками
говорится: "У всех с вершок, а у нас уже цветы с горшок." И енто чудо -- уже
в апреле! Братки радуются, соседи завидуют.
     Жили бы  припеваючи, да ешшо старики говаривали: "Бог дал попа, черт --
реставратора." У Потурашки, вишь, скопилась уйма находок археологических, ну
и он  решил  не отставать, тож  научной  работой  занялся  --  растворители,
пробирки,  двунатриевая  соль  этилендиаминтетрауксусной  кислоты  и  другие
бедствия. Вскоре в избе и вовсе стало не продохнуть.
     И вот  как-то раз --  свечерелось, пора чаи  гонять, а в избе --  вонь,
смрад и  алхимия  всяка. Тут Мишаня говорит:  "Айда,  братки, в парник!" Все
обрадовались, ибо с обеда непогодилось, а тут ужо  и  накрапывать собралось,
не  под   дождем  же  сидеть.  Идут,  радостные  такие,  в  парник,  самовар
трехведерный  тащат,  шишек  мешок,  чай  с  травами, шанежки. Дык, мудрость
древняя,  опять же: кому чаю, а кому и покрепчаю. Так что и четверть первача
с собой прихватили.  Расположились, самовар  раскочегарили. Хорошо в парнике
-- помидорами пахнет, тепло, дождик по пленке лапотками шуршит. Благодать!
     После которой  чашки неизвестно, а восхотелось Пашке посмотреть, хорошо
ли коня привязал. Дверь парника открыл,  да чуть себе сапоги не  промочил...
изнутри. Прикрыл Пашка дверь и говорит дурным голосом:
     -- Братушки! Да никак мы в небо поднялись!
     Все  глядь --  и точно! Самовар под пленку пару-то  нагнал -- подъемная
сила образовалась и парник доверху воздела. Висит парник  над деревней, избы
внизу,  огороды,  громоотвод  как  струна  натянулся.  Братки  обрадовались,
четверть открыли,  но самовара  не  гасят  -- хорошо  так вот  над  деревней
висеть, шанежками закусывать. А  до  ветру можно  и в открыту дверь -- токмо
осторожно...
     Валдушка говорит,  мол,  эк  мы, робяты,  и парник и  аэростат в  одном
флаконе соорудили!  Ежели  шишек хватит,  дык можем и  за  кордон  лететь --
хранцузев да гешпанцев нашей выдумкой изумлять.
     А Славинка в ответ: "Не хватит  нам шишек. А  ежели и  хватит, то токма
туда, а на  обратно мы в  ихней  аглицкой природе шишек не найдем.  Ну  их к
........., без наших чудес обойдутся!"
     Все поддержали единогласно: верно, неча  супостату за бесплатно на наши
чудеса глазеть! Пущай сами сюда заедуть, ежели надо, и за просмотр плотють!
     Ну,  посмеялись, допили все,  шишки кончились. А  когда  самовар остыл,
преспокойно восвоясь на огород и приземлились.
     Вот и повелось -- что не  чаепитие, то обязательно с птичьего полета. И
всякой  раз какое-нибудь да новшество: как громоотвод  удлинить, как шишками
дозаправку в воздухе наладить, да какая система форточек-ветрил должна быть,
чтобы коня смотреть не где-нибудь, а именно над правлением колхоза. Такая уж
сборка у  русского человека  -- ежели загориться  чем-нибудь, так выдумка из
него сама выскакиват, хоть рот зашивай.
     Так бы и вовсе в парнике над деревней жили бы, да соседи зашумели, мол,
когда ветер в их сторону, то из избы выходить каверзно...
     А к осени  вымахали-таки Валдушкины помидоры -- с кочан  величиною, как
не больше. Отяжелел парник и не летит, однако. Даже в два самовара пробовали
--  ни  в  какую!  Больно  урожай велик.  Да  и пленка местами  худая стала.
Надули-таки  китайцы,  перехвалил Славинка ихние технологии. Ну да нет  худа
без добра.
     -- По весне опять почаевничаем, -- говорит Валдушка, -- с маринованными
помидорами. Наплевать на ентих соседей, с высокого парника, понимаешь ли! --
и подмигиват, хитро эдак, -- Есть еще, однако, антересныя идеи!
     Вот  так  и  было  все,  ничего  не приврал.  Вся деревня  видела,  все
достоверно подтвердят. А старики -- хранители мудрости житейской  -- в перву
очередь соврать не дадут, ежели не склероз какой.



     Славинка и фольклер

     Истопили, как обычно, братия баню. Веники с  чердака,  воду колодезную,
настои травяныя и другую всяческую гомеопатию народную снову желают на своих
филейных местах испытать, здоровие поправить.
     А  Воротейко  запоздал  -- заработался  --  да  и  токма  в третий  пар
поспевает.  Жутко  ему  -- наслушался  от  Еремеевны  баек  фольклорных  про
банника-хозяина-обдериху, мол, защекочет, запарит до смерти, кожу сдерет, да
на  каменке  сушить  повесит. Славинка  душой  материалистической  не  верит
суевериям да мракобесиям, а разумом славянским уважение  к мудрости и  опыту
народному  понимает. Ну,  и взыграло геройство в  тыльной части  --  думает:
"Пущай  вылазит,  еще неизвестно,  кто  кого  переможет!" Так и  пошел,  аки
славный богатырь  на  амбразуру,  даже  и  крест  с  амулетами  и  наузами в
предбаннике оставить не побоялся.
     Парится, значит, в третьем пару. Тут ужо и расслабило его, мысли темные
пар сухой  разогнал,  веничек  можжевеловый посбивал. Вдруг  входит  в  баню
Потураюшка. Славинка рад сотоварищу -- веничком  есть кому пособить, да и не
страшно вдвоем-от. А присмотрелся -- что-то не так  в облике его (у Славинки
глаз-то  ведючий!), беседуют эдак о пустяках, а богатырь все присматривается
внимательно к  собеседнику своему. Вдруг углядел: у Потураюшки кольцо в  ухе
было всегда с рунами варяжскими, заговоренное, так у собеседника тож кольцо,
а  руны Феху и Ансуз в другую сторону нарисованы, наоборот  то есть. Тут его
как  водой ключевой охолонуло: "Да никако баннушко пожаловал!" А  Володенька
тем часом и говорит, давай-ка я  тебя веничком-от похлещу! А Славинка  -- не
промах -- отвечат: "Давай уж  я сперва!", да  и как принялся с  плеча  да от
души!
     Тут от "Потурашки" прежнего облику не осталось: лежит  на  полоке мужик
бородатый, лохматый,  обе руки  левые, и под веничком Славушкиным всей своей
дохристианской сущностью извивается и орет страшенным голосом:
     -- Вотъ како вырвусь, азъ съ тебя, колтунъ свинячiй, кожуру-тко слуплю!
     А Славинка в ответ:
     -- Один такой вырывался, дык я его  за ногу, да кинул за реченьку.  Там
до сих пор просека  осталась,  а в верстах  десяти --  кратер в  пять  сажен
глубиной.  Так  что клянись, хозяйнушко,  что зла мне не сотворишь,  тогда и
отпущу!
     Некуда деваться персонажу фольклерному от вероломства такого, поклялся.
Сидят оба на полоке, отдышаться не могут, а обиды уж  и нет совсем.  Говорит
Славинка:
     -- Ты че осерчал-то так, аномалия природная? Брось-ка, не дуйся!
     А баннушко погрустнел, отвечает упавшим голосом:
     -- Я  тут,  Славинка, вишь-ли, за одной  русалкой приударил.  Думал,  в
третий  парок и  слазаем. Теперь пиши пропало, оне  народ пужливый, сам поди
знаешь.
     Жалко стало Славинке баннушка, говорит:
     -- Прости, зря я в твой пар полез, всю тебе личну жизнь испортил! Давай
что ли я тебя пивком хоть угощу?
     Согласился баннушко. Сидят оба, пивко попивают, тепленькие уже, чуть не
в  обнимку,  анекдоты  загибают,  ржут оба аки жеребцы на свиноферме.  Вдруг
спохватился Славинка, говорит:
     -- Прости, сразу не вызнал, как от тебя звать-величать, хозяйнушко?
     Тот аж с полока сверзился!
     --  Ты, Славинка,  безумной  с  детства,  али  недавно где  мозги  себе
повышиб?! У баннушки -- паранормального, понимашь, явления, имя спрашивать!?
Пошто тебе меня звать? Зови баннушкой, и все.
     Стушевался Славинка, молвил:
     -- Прости опять. Не подумал прежде.
     Дальше  сидят.   Снову  шутки  скабрезные,  хохот.  И  вовсе,   видать,
сдружились.
     -- А пойдем, баннушко,  -- Слава говорит, -- ко твоим русалкам. У нас и
пиво ешшо осталось. Щас их и раскрутим!
     А тут, вишь-ко, братия в избе забеспокоились: чтой-то Славинка опять не
йдет, уж заполночь? Пошел Валда проверить,  не угорел ли братец в третьем-то
пару. Заходит в баню и говорит им:
     -- Хорош,  синяки,  бражничать!  А  тебе,  баннушко,  я  уже  много раз
говорил: неча людей на пьянство совращать, со своими горестями сердечными, в
разгар страды и  битвы за  урожай.  Спать  ужо пора -- завтра вставать рано.
Сенокос, однако.
     Так и разогнал. Идут в хату, а Славинка и спрашивает чуть не шепотом:
     -- Ты, Валдушка, что же, не в первой раз баннушку видишь?
     -- А будто ты в первый?! Ты помнишь, как в прошлые разы парился? Забыл?
Пьяный  был,  говоришь? Да  я вас каждую  неделю разгоняю! Сидят  пол  ночи,
бухают, ржут.  Как выпьешь,  так  забываешь  все.  Ты  давай-тко,  с  эвтими
суевериями  завязывай!  Кто  опосля Купалы  в избу русалку притащил? Лыка не
вязал, а все туда  же -- невесту, мол,  себе нашел, влюбился! А она на лавке
сидит, и с  нее вода течет! А  с лесовиком?  Это  я тебя после запоя из лесу
волок,  а  ты  говорил  --  давай  , мол, друга моего с  собой  заберем! Это
лешего-то! А с водяными? Вся деревня ругалась -- вы ведь тогда чуть всю рыбу
сивухой  своей не  потравили. Ежели бы ты тогда пораньше протрезвел  -- ведь
утоп  бы совсем!  Я уж про  шашни твои с кикиморами  говорить  тебе не буду.
Вона, у Мишаньки  спроси, он их после гнал -- насилу выгнал.  Приглянулся ты
им, вишь-ли!  Завязывай, говорю по-хорошему, с ентими пережитками  прошлого!
Не ровен час -- упырей  домой в собутыльники притащишь, прости, Господи!  Ну
да ладно, не серчай! Пойдем, кашки поешь.
     Вот и все. Вот  вам и гомеопатия.  Такие  вот  суеверия с мракобесиями.
Простые деревенские будни.



     Ересь никонианская

     Случай этот  был со мной по осени, по самому началу,  аккурат на другой
день, как Еремеевна померла, Царствие ей небесное. Бабки в деревне собрались
обмывать покойницу по обряду.  Мы, ясное дело,  тоже  на работу не вышли  --
председатель на такое выходные выделил.  Вот сидим, кто где, курим грустные.
Ничем не занять ся, все  с рук валится. Одно слово -- горе в доме -- событие
неординарное. Мы с Валдушкой -- у байны  -- смотрим молча на веселое  место.
Меж  нами четверть, огурчики, луковиц пара да соли щепоть. Так и коротаем. Я
первым мораторию на  произношения нарушил,  говорю:  "Да, баушка, вот  те  и
Юрьев день." -- к чему и сказал, сам не знаю. Тут Валдушко огурчиком занюхал
шумно,  рядом со стаканом положил  его аккуратно, полез в кисет за махоркой.
"Хорошая баушка  была,  -- говорит, --  Еремеевна. Что ей угораздило  вдруг?
Как-то теперь без нее? Петь-то кому?" Я в ответ: "Радиво сделай себе!" Опять
-- к чему  сказал, то ли не в то горло пошла? Валдушка говорит: "Хорошо дело
радиво,  а  человека-от  не заменит." "Твоя  правда, -- говорю,  -- Извиняй,
съязвил некстати."
     Налили еще. Хотел сказать:  давай, мол,  за фольклору, ан смолчал -- ну
на хрен, думаю, чей-то седни с языка лезет -- принял без комментариев.
     "А радиво, -- Валдушко говорит, -- что бы не  сделать. Вон хоть  с мово
комбика,  на чердаке лежать должон." "Окстись! -- говорю, -- какой комбик! В
позату зиму, в морозы лютые, в печи пожгли." "Да ну! -- Валда аж вскочил, --
Как пожгли?! Ты  что?!  Мой комбик!"  "Твой  комбик  --  ты  и  принес. Вот,
говоришь,  братцы, от  сердца отрываю! Али запамятовал?.." "Не помню такого.
Не было... Ну ладно,  а динамик где? Ямаха  ведь!"  "Про динамик не знаю, --
говорю, -- Ты вроде как без динамика в печь пихал."
     Схватил Валда огурец, убежал. Я себе еще налил-выпил.
     Гляжу  -- идет Валда, улыбается, несет плюшку. "Вот, -- говорит, -- цел
динамик.  Токмо гнездо в нем птица  какая-то свила." И правда: снизу динамик
-- сверху  гнездо!  "Вот  диво-то какое!  -- радуется  Валдушко, --  жалко и
рушить-то...  Может, пусть?  На  хрен нам ето радиво? Гнездо  лучше! Прилажу
куды-нибудь."
     Выпили  по такому случаю и опять  молчим. Правда, светлее как-то стало.
Ишь ты -- малая  радость, а большую тоску из сердца  гонит. Так  на радостях
четверть  и приговорили.  Тут Воротейко подрулил, хорош  уже. Да и с ним еще
бутыль: щас, мол, Леня Сергiенко сало притащит --  посидим как люди. "Ну, --
говорю, -- вы  тут сидите, а я пошел. Надо еще лапнику притащить -- похороны
как-никак  будут.  Надо чтобы все как по обряду положено, а  то обидится еще
Еремеевна, вредничать станет."
     Вот собрался я  -- портянки свежие, сапоги  даже помыл,  топор  взял  и
тележку, пошел в лес. Во лесу плутать не стал -- места знаю. Лапнику нарубил
тележку целую,  в  самый  раз  от  дома  до  погосту  хватит. Сел на  пенек,
махорочки  достал,  гляжу  --  под  самым  сапогом  -- чуть не  раздавил  --
груздочек  черный. Ну, думаю, видать пошли,  надо будет сходить в  последний
отгул, пособирать. Оченно я уж их люблю, груздочки-то  енти,  когда соленые.
Решил так и курю, а гриб-от  так и растет, прямо на  глазах. Пока самокрутку
ладил да курил -- поди втрое  больше  груздочек  стал.  Я сижу  удивляюсь --
глазу-от  не  заметно, а как отведешь на мгновение, а после обратно на гриб,
так и видно -- растет.
     Глянул  я на полянку, а там груздей ентих тьма! И не по всей полянке, а
как дорожкой в лес уходят. Бросил я самокрутку, сапогом  притоптал, лапник с
телеги  выгрузил  аккуратно  --  и ну-давай грузди  резать! Иду и  в тележку
груздочки складываю. А дорожка-от все в лес так и ведет дальше. Ну, я сперва
тихо шел, а приноровился, так и прибавил шагу -- перешел на крупную рысь.
     Сколько уж я по времени их собирал -- не знаю,  а телега полная, так уж
все  тяжелей и  тяжелей бежать. Остановился я отдышаться -- смотрю, и грузди
тут  кончаются. Добрал я  остаток по карманам, ну, думаю, пора из лесу домой
выруливать   --   солнце  ужо  к   закату.   Посмотрел   я,   пооглядывался,
сориентировался на местности,  направление выбрал, попер телегу по буеракам.
А как скоро на тропку вышел, так полегше стало...
     Вот иду я так, радостно  мне внутри -- там уже ведра с солеными грибами
теснятся: семь, восемь, девять...  Вдруг -- раз! Встала телега, будто колеса
заклинило. Толкаю я, толкаю ее -- нейдет ни в какую! Поднял  я глаза, да так
и обмер весь. Прямо на тропке, метрах в двух поди от телеги,  стоит старуха.
И  не просто стоит, а прямо глаза  мне с-под  бровей сверлит! Вся в  черном,
платок на голове вкруг шеи обмотан, посох кривой  в руке левой, а правая над
головой  поднята и пальцы  в двуперстие сложены на старообрядческий манер. Я
так и  сел. Ну,  думаю, кранты мне  за жадность мою по груздям пришли. Ползу
под телегу, стараюсь не дышать, будто и нет меня вовсе.
     Полз, полз,  так  в  лапти старушечьи и  уткнулся носом -- телега сзади
осталась.
     Ну че, думаю, сам грешил, самому и зад оголять. Встал, рубах оправил за
пояс, пинжак от листвы да иголок  отряхнул. Гляжу  на  бабку гордо, глаза  в
глаза. "Че, -- -говорю, -- старая  надобно? Библиотеку  ищешь  али остановку
троллейбусную?"  В общем,  орлом держусь, труса не показываю. А бабка мне  и
говорит: "Не  ходи  во Всеспатьевскую церковь, бо там ересь  никонская и сам
диавол!"
     Во  мне,  ясное дело,  дух противоречия атеистский  проснулся,  говорю:
"Врешь,  старая! Как там диаволу  быть, в церкве-от, ежели там весь как есть
Господь наш Иисус Христос один, да еще поп Евлампий, и больше никого!"
     Затрясло ее при тех словах: "Не поминай, -- кричит, --  имени сего!  Не
то спепелю в труху!"
     Хватаю я тут бабку за шиворот, да ставлю  на пень. "Щас,  -- говорю, --
разберемся,  кто  ты есть." Крестом  животворящим  осенил ея,  гляжу  --  не
испарилась, стоит на пне, и даже разогнулась  вроде. "Ну, --  говорю, -- раз
ты вся как  есть сущность  человеческая, сказывай,  в чем претензии имеешь к
попу  всеспатьевскому.  Да гляди,  не  таи  ничего!  Ежели проврешься  -- не
сдобровать тебе будет!"
     Бабка видит, значит,  что  не  шучу, ну и  смирилась.  Села на пенек, я
подле,  кисет достал, приготовился  внимать. Помолчала она недолго,  глазами
будто  бы  в даль  вглядываясь, потом  на меня пристально  так  посмотрела и
начала сказывать:
     --  Давно дело было, я еще в  девках ходила об ту пору.  А уж красавица
была! Теперь не разглядишь, так что -- верь слову. А хороша была несказанно,
все парни дывались, с вечера и до первых  петухов так  гуртом и ходили перед
домом. Девки,  конечно, меня  за то не жаловали, сплетни  пускали такие, что
хуже не сочинить. Но я-то не  смотрела, в строгости себя держала, потому как
к набожности  приучена была с малолетства. В церкву ко всем праздникам, хоть
и  время  было лихое,  тайно  выходила. Да  вот беда  -- стал  ко мне диакон
присматриваться. Как приду, так он все на меня и  глазеет.  Мне-то не в думу
до  времени, не к  нему  чай в  церкву  хожу, а к Духу Святому.  Да  тут поп
старый, Филарет, преставился. Дьякон  ентот, Евлампий, его место и  занял. И
уж как Филарета схоронили, так  и  вовсе бес в него  вошел -- давай  он меня
сантажировать: вот, мол, как я славу про тебя по деревне пущу! Я все от него
как-то уворачивалась,  а  тут --  на  праздник какой-то молилась  Троице, да
така, видно, глубокая медиттация случилась, что и не заметила, как служба-то
кончилась.  Народ-от  весь  утек,  Евлампий  тут  подходит  ко   мне  сзади:
"Попалась, -- говорит, -- шельма!"  Так меня голосом его громовым из астралу
и  вырвало.  Я  -- бежать.  Ан двери-то поганец запер, и окна все  тож. Я по
церкве бегаю, кричать бы, а голосу нет -- один воздух из груди, без звука. А
Евлампий смеется, нечестивец,  орет: "Ну обождем, бегай покуда не устанешь!"
Сел на лавке, чекушечку с-под рясы достал, выхлестал  с горла. Я вижу -- нет
смыслу бегать, отдышалась, подхожу  к нему.  "Чего, --  спрашиваю,  --  надо
тебе?"  А он, значит, прохрюкался с  водки и говорит: "Дело такое: ляжешь  с
шишом. А нет -- будет тебе жизнь дальнейшая хуже чем в геенне огненной. Сдам
тебя партогру  колхозному  как  сектантский элемент.  Волголаг  рядом,  сила
рабочая на сооружение Рыбинского гидроузла очень как требуется."
     Я  с  перепугу   язвить  ему  не  стала:  "Пошто  тебе  меня  под  шиша
подкладывать? Сам-то што же не станешь?" Он в ответ: "Причин тому множество.
Во-первых,  сам я не могу по слабости своей тебя обходить, зато  уж смотреть
на  енто дело люблю оченно. А потом еще проигрался я в карты шишу и ежели не
умилостивлю его,  придется ему крест аналойный отдавать. Так что ляжешь ты с
шишом, а я, како в писании сказано, буду рядом стоять и в собрании язычников
проповедовать. Да  мне уж и  жалко тебя  по  правде-то, так уж  и быть, сама
выбирай -- како место тебе в ентот момент читать." Вот, так и было...
     Вздохнула старушка и замолчала. Потом очнулась будто, говорит:
     -- Поп ентот и пустил про меня после на всю, как говорится, Ивановскую.
Пили они вместе  с парторгом на Успение, он ему с пьяных глаз и раструбил!..
А там уж, сам знаешь, как  в деревнях  новости  ходют  -- скорость  слуха по
физике быстрее чем скорость звука. Так и совсем не жизнь мне в  людях стала,
ушла я  в скит. Там все  слезы и выплакала. Теперь. Вишь, вспоминаю, а глаза
сухие. Да и тебе  рассказываю, как приглянулся ты мне, другому бы ни в жизь.
И знаю еще, что через тебя правда моя свершится. Вот и весь сказ.
     Помолчал я так минут с десять поди, да говорю бабушке: "Страшная у тебя
сказка!  Одно  слово  --  темное  прошлое.  А  как же  правде-от  через меня
свершиться? Нешто  мне попа всеспатьевского, Евлампия, грохнуть, что ли? Так
ведь  грех  же! Не попусти Господь!" "Да нет, -- бабка  говорит, -- пошто же
гробить-то  ево. Надоть, чтобы ен,  так же как и я,  в  слезах пожил. Ты вот
крестик ентот снеси при случае. Правда сама и произойдет."
     Взял  я крестик  у  баушки -- старый крестик, кипарисовый, -- положил в
карман  потайный:  "Ладно, -- говорю, бабка,  будет по-твоему,  сделаю,  как
сказала. Прости Господи -- крестик передать вроде не грех. Скажи только, как
мне домой теперь с телегой ентой выйти."
     Встала она с пенька, посох подобрала, огляделась -- солнце-от село уже,
смеркается: "Той дорогой, что ты шел ко  мне, до деревни твоей двадцать пять
верст  чепыжами, С телегой ежели, то к  завтрашнему вечеру дома будешь." "Эх
ты, -- говорю я, -- вот незадача! Че ж делать-то?" Бабка в ответ: "Дак ты по
чепыжам-то не ходи, а иди  по  ентой тропке. Часа через два, в  сам  раз,  к
погосту и выйдешь."
     Я карту местности представил себе мысленно: "Вот дела! -- говорю, -- Эк
меня в таку  глушь  забраться  угораздило?!" Тут меня и осенило!  "Твои,  --
говорю,  --  дела,  бабка?" "Мои. -- отвечает, -- Я  тебя сюда и  привела. И
азарту  в  тебе  грибами  распалила.  Да  ты  не  бойся,  они  настоящи,  не
потрависся."
     Я-то смеюсь уже: "Ладно. Грузди как грузди. Жаль вот только, Зиппу свою
на пеньке, видать, на том оставил. Хорошая была Зиппа, настоящая. И заправил
только. Так-то и не жаль вроде, да думаю, лешак непременно подберет  --  все
он выморщить у меня ее  пытался,  а я не  давал -- боялся, что лес подпалит,
нехристь. Теперь уж точно, жди беды!"
     Улыбается старушонка: "На  вот,  -- говорит, -- Зиппа твоя, не горюй. В
сам деле, на пеньке на том и  лежала. Ступай с Богом до дому. Да вот еще: ты
зачем в  лес-то пошел?" "Да за лапником.  -- говорю. "Ну так набери лапнику.
Без него не возвращайся." "Ладно, говорю, наберу по дороге. Дотащить  бы всю
енту оказию!" "Дотащишь. --  говорит старуха, -- Дело правое,  значит и силы
найдутся."
     Взял я телегу --  и правда: полна груздями, а идет легко, будто пустая.
Пошел по  тропинке, пока не стемнело совсем. Да и весело как-то на сердце --
целая  телега  груздочков,  один к  одному  в  засолку,  браться обрадуются.
Обернулся -- стоит бабка на дороге, вослед мне смотрит.
     "Прости,  --  говорю,  -- бабушка,  как-от звать-то  тебя  не спросил."
"Аграфеной, -- говорит, -- Поликарповной." "Не того ли Поликарпа, кто Еремею
кузнецу старший брат был?"  -- спрашиваю. "Того  самого." -- говорит. "Тако,
значит,  Еремеевна  сестра тебе была?" "Сестра." -- отвечает.  "Померла,  --
говорю, Еремеевна. Вчера  с утра преставилась, упокой, Господи, душу ее! Вот
како дело.  Ты хоть  на  поминки приди,  Аргафена Поликарповна!"  "Знаю,  --
отвечает, -- мы с ней часто виделись." "Как, -- спрашиваю, -- виделись?! Она
же с печи  не слезала!" Смолчала баушка. Я и  выспрашивать  не стал. Бог  их
знает,  стариков  етих,  как  оне  с  нелинейным  пространством  общают  ся.
Повернулся, да и пошел...
     Как бабка  сказала --  так и  вышло. Через  два часа ко всеспатьевскому
погосту тропка та меня и вывела. А там, слышь-ко, вот дело -- из Ярославской
епархии  комиссия  какая-то  приехала  к попу Евлампию  на  предмет  религии
разбираться.   Я  телегу  с  груздями  да  лапником  возле  входу  парадного
припарковал, вхожу внутрь. Гляжу  -- ругается Евлампий с приезжими, да  так,
что  иконостас  с  голосу   его  и  слов,   церковным  стенам  несообразных,
подрагивает.
     "Я, -- кричит, -- самозванец?! Да я  вам всем хвосты понакручу! Да меня
вам на расправу никто не даст! Да я столько тут уже народу отпел, что вам --
на  три  реинкарнации,  ети  мать!  Меня  в округе  все  знают!  И уважением
пренемалым пользуюсь! Да кроме меня никто так "барина" не играет  на Святки!
Да у меня на масленицу блины самые вкусные!" -- ну и все такое прочее.
     Я  сквозь толпу зевак продираюсь к нему. Встал, значится, в  круг  (поп
наш  гораздо  руками машет  -- народ и  расступился, и ровно  пятачок  такой
вышел,  на коем он с приезжими беседует).  Лезу  я  в  карман  да  и говорю:
"Привет  тебе,  Евлампий  Евстафьевич,  от  Аграфены  Поликарповны!"  --   и
крестик-от кипарисовый в лапу ем  -- хлоп! Глянул Евлампий на него, да так и
затрясся  весь, слова  у  него  где-то  под кадыком  будто  застряли, так  и
повалился он на пол, да и заплакал.
     А я с  груздями да лапником погрузился к шоферу знакомому, та за стакан
до дому и добрался.
     А  про Евлампия люди  сказывали,  будто  и  вправду не поп  он вовсе, а
глубоко  законспирированный агент госбезопасности. Комиссия та его под  белы
рученьки  взяла да  и  увезла в Ярославль. И там  он будто  во  грехах своих
раскаялся и постриг  принял с пожизненной  епитимьей  -- до  скончания  дней
Святое Слово переписывать. Вопщем, всякое люди говорят.
     А я с тех пор  в церковь Всеспатьевскую не хожу. Вдруг, думаю, там  еще
какая ересь никонианская поселится...



     Полевой сезон
     (повесть о грустной и тяжкой судьбе светила европейской археологии
     Зигмунда Ерофеевича Клодта)

     Июнь, 16; пятница
     В  этот самый  день  и  свела  суровая  судьба  Зигмунда  Ерофеевича  с
Разнотравiем.  Впервые  они  повстречались по  дороге  в  Болдыри. Братия из
магазину  возвращались,  а  навстречу  --  новый  приезжий человек.  С  виду
худенькой,   болезненный,   в   очках,  с   бородкой  --  видно   из  ентих,
еньтелигентов.  Ребяты у  дорожки  сидят,  на  холстике сало, яички  варены,
немудрена  снедь  --  как-от  приезжего не угостить? Так  и  познакомились с
великим  археологом З. Е. Клодтом. Светилом европейской археологии, доктором
наук, почетным лектором Мюнхенской, Лондонской и Парижской академий, большим
знатоком  славянских  древностей,  а  по  большей  части  -- специалистом  в
вопросах Етицкой культуры. Приехал профессор  на полевые работы в Болдыри по
направлению  Академии Наук. Но средств, понятно, не выделили, посему приехал
он  на  раскопки  один.  На  те  самые  курганы,  что  Потурашко  на  досуге
покапывал..  Оказалось,  что   енто  --  самые  что  ни   на  есть   курганы
славян-етичей!
     Пожалился  археолог   на  горькую  долю,  отсутствие  финансирования  и
равнодушие боярское, чем сильно  братков разжалобил. Сказал, что  определили
его  к старичку, что на  окраине Болдырей  проживает, и что будет весь сезон
копать курганы.  Пожалели братки академика, гостинцев  ему  собрали, обещали
навещать и пособить, ежели что...
     Старичок  после  рассказывал, мол,  Ерофеич  рюкзаки  побросал  в хате,
планшет схватил, лопату, и в тот же час на раскоп убежал.

     Июнь, 21; среда
     Солнце  печет немилосердно и  свирепо.  Ерофеич, с лопухом на голове, в
сапогах, с утра до темна с шанцевым инструментом упражняется.  Зажившая было
рана на  ноге,  след  от  лопаты, стала нарывать;  кашель  удушающий  мучает
круглосуточно. На попытки Мишани влить в профессора  кружку липового отвара,
али зверобойного, тот  отмахивается и говорит,  что для  науки стерпит любые
горести и беды.

     Июнь, 28; среда
     Всю  неделю   превозмогая   нечеловеческие  боли   в   позвоночнике   и
покалеченной руке Ерофеич приступал к расчистке третьего уровня  культурного
слоя. В этот день Валдушка решил съездить на тракторе в Хайралово  и по пути
забросить археологу картошки и огурцов. Возле брода, на горочке, засмотрелся
на  девок да баб  Болдыревских, полоскавших белье, и  сильно зашиб трактором
профессора,  вышедшего   помыть  лопату  в   реке.   Хотели   его   в   хату
госпитализировать  --  но  он  отказался,  ссылаясь  на  срочность работы  и
самопожертвование  ради  науки.  Его   перевязали,  обработали  два  больших
фурункула на спине и помогли доковылять до раскопа...

     Июль, 11; вторник
     По словам старика, Ерофеич полторы недели не  вылезал из ямы, накрыв ее
полиэтиленом  и  спасая  от  моросящего дождя  остатки  фундамента  древнего
жилища.  От  сырости  и  духоты  у  него  усилился  изматывающий  кашель,  и
воспалилась  пробитая киркой  ступня. Пашка, по  утрам  прогоняя стадо  мимо
раскопа,  помогал  перевязывать  Ерофеичу  стертые в  кровь  ладони. Браткам
профессор  пожаловался,  что  в  яме  его пахнет  прескверно, и выносить это
тяжко.

     Июль, 23; воскресенье
     Братия,  сидя на краю ямы с утра и до обеда, уговаривали  светило науки
оторваться  от  изысканий,  подняться  на  отвал,  по-человечески пообедать,
выпить и отдохнуть.  Разнотравцы  пили  и  ели  до вечера, но  профессор  не
вылез-таки  из ямы. Когда стемнело, друзья пошли  к Болдыревским дояркам,  а
археолог продолжал работать, запалив керосиновый фонарь.

     Июль, 29; суббота
     У  братиев сложилась забавная традиция проводить выходные возлежа подле
ямы, трапезничая и приглашая  Ерофеича разделить удовольствие. Яма уже очень
глубока и голос  археолога  слышен с трудом. Лишь в глубине виднеется огонек
фонаря  и  слышится  тихий  кашель  почетного  лектора.  По  утрам  Пашка по
привычке,  проходя мимо раскопа, спускает в яму корзину с  немудреной едой и
молоком. Скоро веревки будет не хватать...

     Август, 21; понедельник
     Профессор скрылся в земных глубинах. Пашка приспособился еду сбрасывать
в  раскоп,  предварительно  обмотав соломой,  дабы  не  зашибить  археолога.
Болдыревский старик отослал личные вещи Ерофеича бандеролью в академию.

     Август, 30; среда
     После  трехдневного  ливня  произошел  небольшой   оползень.  Его  было
достаточно,  чтоб  начисто  завалить  раскоп.  Братия  погоревали  о  судьбе
Зигмунда Ерофеича,  но все уверены, что он жив. Ради науки он все стерпит, и
смерть его не возьмет.
     Где он, что с ним? Какие чудеса подземные наблюдает?
     Нам  это  пока  не  ведомо.  Авось  где  выйдет  на  поверхность и  все
опубликует. Дай ему Бог силы и терпения!
     А  братки так  и  ходят  к раскопу,  веселятся,  у  почтальонши  вестей
спрашивают -- не слыхать ли про Зигмунда Ерофеевича Клодта?



     Страшный, да добрый

     Ту  зиму,  как я помню, всю в  слободе просидел. В  Пошехонь даже и  не
неаведывался. Вышли  все шабашки да  приработки  разные. Трое  нас  в артели
было. Пашка, Валда да я, Рыба. Да так, слыш-ко, добро: одна шабашка кончится
-- тут же жругую предлагают, ежели  уже не дожидается. Так и халтурили вроде
без отдыху, а и устали нет.  И работать-от втроем  весело, чай не первой год
знакомы, да и денех насшибали за ту зиму порядком.
     И  вот, под конец ужо, в самый лютень,  один  большой такой заказ  был.
Сполнили, ясно  дело, без нареканиев -- к халяве не  привыкли, -- глядь, а и
нет больше предложений! Ну, мы посидели,  прикинули -- хошь не хошь,  а целу
неделю  зимогорить  --  знать  сам Бог  велел на  Воротаевскую Горку  ехать,
братков своих проведать. Об  ту пору там Славенко с Потураюшком на  промысел
оставались -- зверя пушного  бить, солонину заготавливать, да и мало  ли еще
забот мужику, хошь и зима. Вот и порешили мы: неча  мешкать,  время упустишь
-- оно опосля тебя непременно накажет, -- пошли на ярмарку  сообча, накупили
всякостей,  что  в  деревне  зимой  не раздобыть,  сговорились на  час,да  и
разошлись по домам.
     На другой день чуть  заря Пашка ко мне заворачивается: рудзак огромный,
выше  головы, утеплился  знатно  --  еле  в  дверь  пролез. "Собирайся,"  --
говорит.  Ну,  я-то  с  вечера  ужо  готов. Пожитки упакованы, тулуп  надел,
валенки,  с  рукавицами-от только  замешкался  --  не вспомню,  куды  подел.
Спрашиваю:
     -- А ты, Пашенька, что же один? Валда-от где?
     -- Заболел Валда, однако.
     -- Как так заболел?
     --  А  так  вот. Что-то  он,  видно, вчерася  по  поводу  часу  не  так
расслышал. Дак, сказывет, как пришел с  ярмарки, так сразу лыжи и навострил.
Всю ночь  на яме нас прождал, три обоза до Пошехони пропустил.  К утру домой
вернулся,  тут  и слег. Я только вот  от него --  лежит,  дохает.  Ему там и
травы, и мед, а он ирта открыть не может -- крепко, видать, застудился.
     -- Ну, ладно, говорю, -- вдвоем попремся. Пусть выздоравливает.
     Вот  я  собрался,  на  дорожку  посидели,  как  положено,  жену,  деток
приветил, пошли ужо. Только за порог -- а там дядька Митяй, бежит, запыхался
аж:
     -- Куда, -- кричит, -- короеды, намылились? Ну-тко, стой!
     Мы ему, значится: так, мол, и так, братцев своих на  Горке Воротаевской
попроведать, гостинцев им отвезть,  а от них  меду да чесноку  взять.  Ну, и
отдохнуть бы неплохо.
     -- Я вам отдохну! -- Митька в ответ, -- Ишь, уработались!
     Выяснилось, вопчем,  что должно мне, непременно сейчас, записывать одну
песню,  и  очень  важную  --   такую,   что  прямо  судьбоносная  для  всего
Разнотравiя! Ну  я  че  --  верю, конечно, --  что ни говори,  а  на предмет
судьбоносности дядька  Митяй на  три  сажени глубже  нас видит. Соглашаюсь с
каждой репликой. Вопщем, высказал он мне все что думает, пальцем  пригрозил:
и думать,  мол, забудь --  не тот  раз!  И убег. Повздыхал я,  тулуп скинул,
мешки в угол, табак голантский к Пашке в рудзак переложил, говорю:
     --  Видать,  одному  тебе,  Пашенька, выходит  братцев проведать.  Вот,
табаку  им  от мово имени принечешь, а то смолят оба  как черти,  так, поди,
самосад ужо весь приговорили. Приветы, как водится, передавай. Да, гляди, не
забудь  от  них   чесноку  привезть.  Чеснок  весь  вышел.  Чесноку  привези
обязательно!
     -- Ладно, -- Пашка говорит, -- про чеснок не забуду, зуб даю.
     С теми словами и попрощались.
     Вот добрался Пашка обозом до пошехони, а там о Воротаевской Горки своим
ходом  иттить надо. Точно не скажешь, иной  раз километров  двенадцать, а  в
другорядь  все  трыдцать верст  пройдешь -- какое настроение. Ну,  у Пашки с
ентим порядок -- как воздуху чистого  в  Пошехони глотнул, так и заулыбался.
Рудзак взвалил  на себя, воротник поднял от ветру студеного, и без заминки в
сторону Горки зашагал.
     Идет, значит, идет. Песенку про себя напевает, шаги в ритм меряет, ну и
не скушно  ему. По сторонам от дороги такая красотища -- ели да сосенки лапы
снежком  одели, морозец потрескивает.  И так крепко,  вишь, что аж и  воздух
будто  замерз,  и  все кругом словно хрустальное. Того гляди --  дыхнешь,  и
рассыплется! Пашка идет  и на всю энту  красоту любуется.  Ни одного деревца
мимо не пропустит, на все присмотрит, а и шагу не сбавляет -- морозец, вишь,
не велит. "Эх,  -- думает Пашка,  -- такое  кругом  великолепие и приятность
глазу,  что непременно надо бы зафиксировать на фотоаппарат. Вот  бы  сейчас
пленочку отщелкать, да и фотографии маме в  края чужедальние отправить.  Так
бы  уж она  была  рада  тау  красоту,  хоть и  не  вживую,  а увидеть!  Ведь
соскучилась,  поди ж ты, по  русской-то зиме! Но с другой  стороны, ежели  я
сейчас рукавицы сниму, да в рудзак за фотоаппаратом полезу, а он у меня чуть
ли  не  на  самом дне,  так я  непременно руки себе  отморожу. Тут  уж не до
красоты будет. Пожалуй, погожу маненько с  фотографиями.  Да и не последний,
чай, день зима,  будет еще случай. Но, однако ж, та вот,  к примеру, сосенка
-- такая уж красавица, а завтра, поди, уж и не будет такого ракурсу..."
     Вот  размышляет Пашка таким  образом  --  снимать  ему рукавицы  или не
снимать,  лезть  в рудзак али погодить. Тут уж  и  деревни все кончились  --
знать полдороги уже  отмахал, --  местя  совсем дикие  пошли,  безлюдные,  и
оттого  еще первозданней  природа и красимше крат  во сто. И вдруг  -- видит
Пашка: сидит на  обочине  старик.  Прямо  так в сугробе  и сидит,  за  посох
держится и волосы у него седые аки сам снег -- так по ветру и развиваются.
     Подходит Пашка к нему:
     -- Здравствуй, -- говорит, -- дедушко.
     Тот ему в ответ?
     -- Здравствуй и ты, внучок.  -- А сам, вишь-ка, улыбается, а глазами-от
даже  будто  и посмеивается  --  все  в  них  искорки  словно  проскакивают.
Разноцветные, как солнце на снегу играет.
     -- Ты что же, --  Пашка говорит, -- дедушко, такой мороз, а ты  вот без
шапки? Застудишь эдак себе голову и захвораешь ведь.
     -- Да я,  Пашенька, -- старичок ответствует, -- в лесу, вишь, ходил, да
шапку-от и обронил где-то. -- И все так посмеивается будто глазами.
     --  Это нехорошо,  дедушко,  -- говорит Пашка,  --  мороз-то вон  какой
лютый,  совсем беда без шапки.  Да и рукавиц-от,  вижу,  у  тебя  тоже нету.
Никако и рукавицы где-то потерял?
     Улыбается старичок,  плечами  пожимает. Постоял так  Пашка,  посмотрел,
совсем ему жалко стало дедушку.
     -- На-тко вот, дедко,  тебе мою шапку. Да и рукавицы тоже бери, а то --
не ровен час окочуришься тут на обочине, и поминай как звали.
     С теми  словами надел Пашка шапку свою на старичка, рукавицы ему в руки
сунул, по плечу похлопал:
     -- Ну,  дедушко, бывай  здоров!  -- Повернулся, да и пошел дальше:  "До
горки Воротаевской не больше  поди  чем версты три-четыре осталось -- чай не
успею околеть."
     Вот уж и ель знакомая --  знать за тем поворотом уже и Горка покажется.
А метса до тогославные, такая красота, что  и не сказать,  дух  захватывает!
Идет  Пашка, фотоаппаратом на обе стороны щелкает, радуется. С теми емоциями
и  до  родной  избы  дошел.  А  там  Славинка  в   Заулке  дрова  колет   --
пыхтит-кряхтит,  пар от него во все стороны клубится. И Потрурашко тут же --
вышел  на   крылечко  покурить,  по  лицу  видать  --  только  что   алхимию
какую-нибудь  новую  спакостил  --  фартук  грязный,  физиономия  довольная.
Обрадовался  Пашка:  все  дома! Входит  в  калитку  веселый,  румяный, тулуп
нараспашку, фотоаппарат в руках -- сразу же вспышкой замелькал -- кого каким
увидел зафиксировал на цветную пленку. Братки сначала испужались не на шутку
-- что за корреспондент такой на хрен? Слава уж и топор чуть было на вспышку
не  кинул. Ну да разобрались, узнали, обниматься полезли. Сразу в дом -- там
и  самовар  горячий,  травы  хитрые заварены  --  блины  да  пироги  кушать,
новостями, какие есть, друг сдругом делиться.
     Вот  Пашка  и давай им  чуть  не с порога  про  старичка  рассказывать.
Рассказал все  как  было. И про  то как  шапку отдал,  и  про  то как сам не
заметил, что фотографировть принялся и не то чтобы не замерз, а даже и жарко
невмоготу стало, что и тулуп пришлось расстегивать.
     Выслушали  братья  повесть Пашкиу,  табачку  голландского  самокруточки
сладили, закурили молча. Пашка смотрит, удивляется:
     -- Чтой-то вы, братцы, Притихли? Али что не так?
     Затянулся Воротеюшка, выпустил дымок многозначительно, посмотрел  какие
очертания причудливые тот под потолком приобретает, да и молвил:
     -- Неспроста все это. Ох неспроста.
     Володенька тож курит молча и кивает утвердительно. Пашка недоумевает:
     -- Да что такое-то? Вы хоть объяснили бы!
     -- Непростой, думается мне, старичок это был, -- говорит Воротейко,  --
а определенно  какой-то  знак. Испытывал он тебя,  Пашенька, это как я  тебе
говорю,  верь моему слову. Совсем не простой старичок,  а кто-то  из этих...
Что-то, значит, должно будет произойти.
     Пашка аж побелел весь при тех словах!
     -- Да что же такое, ребятушки? Что же теперь будет-то, а?
     -- Да ты не  бойсь! -- Володя успокаивает, --  Ты  ведь  правельно  все
сделал -- шипки  не пожалел,  голову отморозить не побоялся. Да и испуг-от у
тебя  только сейчас пришел, а  это  значит,  что  все  ты сделал как  нельзя
хорошо. А ежели где шапку свою и рукавицы  найдешь безлюдно, ну,  к примеру,
хоть на крыльце, то это и вовсе -- очень хороший знак! Так  что нынче ложись
спать вон на печку, там тепло, быстро  уснешь  и на  утро уж и вовсе другими
глазами все увидишь.
     Вот  неделя  проходит.   Мы   с  Валдушкой  да  с  Травiным  Сергием  в
репетиционной чаи гоняем,  блины с капустой горячие и  всякое  такое прочее.
Входит Пашка. Веселый как всегда, румяный, здоровьем  от него так и пышет --
сразу видно, на пользу ему в Воротаевскую  Горку съездить пришлось, -- и  ну
давай тут же про старичка  нам сказывать все как допрежь здесь описано было.
Мы слушаем, удивляемся.
     -- Так вот, -- Пашка говорит,- и верно, знак ентот  хороший был. Я ведь
как приехал, так шапку с  рукавицами дома нашел! Как и оказались-то тут, ума
не приложу.
     --   Ну  и   чем  же  хорош  знак-от?  Валдушка  интересуется,  --  Как
прояснил-то?
     -- Дак  ить, --  Пашка ответствует радостно, -- где  шапка с варежками,
там  и извещение  лежало  на  N-ную  сумму  --  мама прислала с исторической
родины... Вот оне,  родимые! Теперь и мечту свою давнюю смогу осуществить --
проведу телефонизацию жилплощади.  Вот и продюсер столичный тут  кстати тоже
неспроста, а очень хороший знак.
     Ну, мы все  радуемся вместе  с  Пашкой,  удивляемся эдаким  мистическим
событиям. Точно  -- непростой старичок был! Взглянуть бы хоть на него, какой
он, знаковой дедушко-то, интересно, наверное, постречаться.
     -- Вот, -- Пашка говорит, -- я теперь наученный всяким таким хитростям.
Теперь ни одного знака не пропущу. Всем добро делать буду, так что еще лучше
заживем. В смысле денежнаго эквиваленту.
     -- Ну, это ты сгоряча! -- Валдушко встревает, -- так совсем нельзя!..
     -- Да уж это точно. Так со знаками не обращаются. -- Травiн  молвит, --
Оне ведь все наскрозь видют. Могут и осерчать не на шутку.
     Я киваю согласно:
     -- Верно, Пашенька,  от добра добра  не  ищут  --  неспроста  в  народе
говорят. Да ты чеснок-то привез ли?..

     [продолжение грядет...]
Новая электронная библиотека newlibrary.ru info[dog]newlibrary.ru