-  Он-то?  Да  представьте  вы  себе  -  он  сейчас  плавает  в  океане
блаженства!  Я его раздул, как детский воздушный  шар! Не встречал я  дурака
самонадеяннее!  Все принимает за чистую  монету, строит  самые  наглые планы
насчет своей литературной карьеры  и... Да  ведь вы знаете, что он  каким-то
чудом  все-таки удержался  на моем бывшем месте в редакции... Я, признаться,
думал, что дело окончится скандалом, а он... приспособился! Вот именно такие
ничтожества  этаким болванам, как редактор, и нужны! Впрочем, я спокоен:  он
удержится до выхода первого очередного  номера.  А как тиснет в журнале свою
"старушку в избушке, кругом трава" - так ведь, как пустое ведро по лестнице,
загремит! И  опять, хамы  этакие,  придут  ко мне на  поклон... Тут-то  я  и
поиздеваюсь. А-а,  скажу,  ар-шинники,  самоварники...  О,  мне Куколка  еще
нужен! Я все редакции взорву этим Куколкой... Пусть они  его подхваливают да
заметочки о  нем печатают, вроде как вчера: "Входящий  в известность поэт В.
Шелковников, о котором в последнее  время так много писали,  выпускает  свою
первую книгу, ожидаемую литературными гурманами с большим интересом..." Нет,
Куколку  обязательно  нужно  короновать  в  короли  поэтов!  А  потом  я  им
преподнесу:  "Глядите,  остолопы! Вот  тот  властитель  мыслей,  которого вы
заслуживаете!"
     - Одна вещь  только  меня заботит... - обеспокоен-но  сказал Новакович,
крутя свой рыжий ус. - Ведь по  проекту церемониала участие в этом идиотском
короновании должна принять и Яблонька?
     - Конечно! Она увенчает его короной!!
     - Ну, вот. Как же мы поступим: объясним  Яблоньке, что Куколка - жалкий
болван, или оставим ее в неизвестности, придав  сей церемонии вид настоящего
преклонения перед этим "Божьей милостью" поэтом?
     - По-моему, признаться во всем Яблоньке,  да и дело  с концом! Она же с
нами и повеселится. Новакович твердо посмотрел всем в глаза.
     - Нет, ребята, значит, плохо  вы знаете Яблоньку! Могу сказать заранее,
что  будет:   узнав,  что  мы  мистифицируем  этого  жалкого  парнишку,  она
возмутится, назовет нас  жестокими, бессердечными, пристыдит  нас, укажет на
то, что мы зря издеваемся над Божьим  творением, что у этого "творения" тоже
есть живая  страдающая душа - и прочее, и  прочее. Одним  словом, сорвет всю
нашу игру. Вы об этом не подумали?
     - Тогда можно Яблоньке вообще ничего не  говорить... Представим его как
нового Шиллера, Пушкина и Байрона, вместе  взятых, и что мы, дескать,  хотим
почтить это гигантское дарование!!
     Новакович покачал головой.
     - Значит, вы предлагаете попросту обмануть нашу Яблоньку?
     -  Да  чего ты  заныл  преждевременно?  -  вскипел Мотылек.  -  Сегодня
Яблоньке  ничего  не  скажем, я завтра  явимся все к  ней,  падем на колени,
поцелуем край ее платья да и покаемся. Кто открыл Яблоньку? Ты, что ли? Я ее
открыл! Значит, я за все отвечаю!
     Комната была уже  прибрана и приняла чрезвычайно свежий вид: посередине
на  ковре,  покрытом шкурой  белого  медведя, стояло кресло,  в свою очередь
покрытое великолепной персидской  шалью; по  бокам  кресла - две развесистые
пальмы в  кадках, задрапированных одеялами. В стороне - маленький столик, на
столике  красная шелковая  подушка,  а на  ней  -  сверкающая  разноцветными
камушками  чудесная  корона,  которая  под   искусными  пальцами  волшебника
Мецената превратилась  в  подлинное  художественное  произведение. В стороне
стол - с цветами и фруктами.