Дверь ее была распахнута. Подле избушки толпился народ. Люди заходили в
нее без шапок и выходили оттуда вздыхая, с кроткими, опечаленными лицами.
     Васю вынесли в маленьком, словно бы мальчишеском гробу. Лицо  покойного
было прикрыто полотном. Цветов в домовине не было,  венков люди не несли. За
гробом тащилось несколько старух, никто не голосил. Все свершалось в деловом
молчании. Темнолицая старуха, бывшая староста церкви, на ходу читала молитвы
и косила холодным  зраком на заброшенную, с  упавшими воротами, сорванными с
крыши тесинами мангазину и осуждающе трясла головою.
     Я зашел в караулку.  Железная печка с середины  была  убрана. В потолке
холодела  дыра, по свесившимся корням травы  и  хмеля в нее падали капли. На
полу разбросаны  стружки. Старая  нехитрая постель была закатана в изголовье
нар. Валялись под  нарами  сторожевая колотушка. метла,  топор,  лопата.  На
окошке,  за  столешницей,  виднелась глиняная  миска,  деревянная  кружка  с
отломленной  ручкой,  ложка,  гребень  и отчего-то не  замеченный мною сразу
шкалик с водой. В  нем ветка черемухи с набухшими  и уже лопнувшими почками.
Со столешницы сиротливо глядели на меня пустыми стеклами очки.
     "А где  скрипка-то?" -- вспомнил я, глядя на  очки. И тут же увидел ее.
Скрипка висела над изголовьем нар. Я  сунул очки в карман, снял  скрипку  со
стены и бросился догонять похоронную процессию.
     Мужики с домовиной и старухи, бредущие кучкой следом за нею, перешли по
бревнам  Фокинскую речку, захмелевшую от весеннего  половодья, поднимались к
кладбищу по косогору, подернутому зеленым туманчиком очнувшейся травы.
     Я потянул бабушку за рукав и показал ей скрипку, смычок. Бабушка строго
нахмурилась  и отвернулась от меня.  Затем сделала  шаг шире и зашепталась с
темнолицей старухой:
     -- Расходы... накладно... сельсовет-то не больно...
     Я уже умел кое-что соображать и догадался,  что старуха  хочет  продать
скрипку, чтобы возместить похоронные расходы,  уцепился за бабушкин рукав и,
когда мы отстали, мрачно спросил:
     -- Скрипка чья?
     --  Васина,  батюшко,  Васина,  --  бабушка  отвела  от  меня  глаза  и
уставилась  в  спину  темнолицей старухи.  --  В  домовину-то...  Сам!..  --
наклонилась ко мне и быстро шепнула бабушка, прибавляя шагу.
     Перед  тем,  как люди собрались  накрывать Васю  крышкой, я протиснулся
вперед и,  ни слова  не говоря, положил  ему на  грудь скрипку и  смычок, на
скрипку  бросил  несколько  живых  цветочков мать-мачехи,  сорванных  мною у
моста-перекидыша.
     Никто ничего  не посмел мне  сказать, только старуха богомолка пронзила
меня острым взглядом и тут же, воздев глаза к  небу, закрестилась: "Помилуй,
Господи,  душу  усопшего  Станислава и родителей его,  прости их  согрешения
вольным и невольныя..."
     Я  следил, как  заколачивали  гроб --  крепко ли? Первый  бросил горсть
земли в могилу Васи, будто ближний  его родственник, а после того, как  люди
разобрали  свои лопаты, полотенца и разбрелись по тропинкам  кладбища, чтобы
омочить скопившимися  слезами  могилы  родных,  долго  сидел  возле  Васиной
могилы, разминая пальцами комочки земли, чего-то ждал. И знал, что уж ничего
не дождаться, но все равно подняться и уйти не было сил и желания.