как бы отлитая из металла, -- это и была моя родина, близкая и тревожная.
     Глухой ночью возвратился я  домой. Бабушка,  должно быть, по лицу моему
угадала, что в душе моей что-то свершилось, и не стала меня бранить.
     -- Ты где так долго? -- только и спросила она. -- Ужин  на столе, ешь и
ложись.
     -- Баба, я слышал скрипку.
     -- А-а, --  отозвалась бабушка,  -- Вася-поляк  чужое, батюшко, играет,
непонятное. От его музыки бабы плачут, а мужики напиваются и буйствуют...
     -- А кто он?
     -- Вася-то? Да  кто? --  зевнула  бабушка. -- Человек. Спал бы  ты. Мне
рано к корове  подыматься. -- Но она  знала, что  я все равно не отстану: --
Иди ко мне, лезь под одеяло.
     Я прижался к бабушке.
     -- Студеный-то какой! И  ноги мокрущие! Опять болеть будут.  -- Бабушка
подоткнула  под  меня одеяло,  погладила  по голове. --  Вася -- человек без
роду-племени. Отец и мать у него были из далекой державы -- Польши. Люди там
говорят  не по-нашему, молятся  не  как мы.  Царь у них королем  называется.
Землю  польскую захватил русский царь,  чего-то они с королем не поделили...
Ты спишь?
     -- Не-е.
     -- Спал  бы. Мне ведь  вставать  с петухами. --  Бабушка,  чтобы скорее
отвязаться от меня, бегом рассказала, что в земле этой далекой взбунтовались
люди против русского царя, и их к нам, в Сибирь, сослали. Родители Васи тоже
были сюда  пригнаны.  Вася родился на подводе, под тулупом конвоира. И зовут
его вовсе не Вася, а Стася -- Станислав по-ихнему. Это уж наши, деревенские,
переиначили. -- Ты спишь? -- снова спросила бабушка.
     -- Не-е.
     --  А, чтоб тебе! Ну, умерли Васины родители. Помаялись,  помаялись  на
чужой стороне и померли. Сперва мать, потом отец. Видел большой такой черный
крест  и могилу  с цветками? Ихняя могила.  Вася бережет ее, ухаживает пуще,
чем  за  собой. А сам-то состарился  уж, когда  -- не  заметили. О  Господи,
прости, и мы не молоды! Так  вот и прожил Вася  около мангазины, в сторожах.
На  войну не  брали.  У него еще  у  мокренького младенца нога ознобилась на
подводе... Так вот и живет... помирать скоро... И мы тоже...
     Бабушка говорила все тише, невнятней и  отошла  ко сну со вздохом. Я не
тревожил ее. Лежал, думал, пытаясь постигнугь человеческую  жизнь, но у меня
ничего из этой затеи не получалось.


     Несколько  лет  спустя  после  той  памятной  ночи мангазину  перестали
использовать,  потому  что  построен был в городе  элеватор, и в  мангазинах
исчезла  надобность.  Вася  остался  не у дел.  Да и ослеп  он  к  той  поре
окончательно  и сторожем быть  уже не мог.  Какое-то  время  он еще  собирал
милостыню по селу, но потом  и ходить не смог, тогда  бабушка моя  и  другие
старухи стали носить еду в Васину избушку.
     Однажды  бабушка  пришла  озабоченная,  выставила   швейную   машину  и
принялась шить сатиновую рубаху, штаны  без прорехи, наволочку с завязками и
простыню без шва посредине -- так шьют для покойников.
     Заходили люди, сдержанными голосами разговаривали  с бабушкой. До  меня
донеслось раз-другой "Вася", и я помчался к караулке.