Но боль его, тоска его, любовь  к родной земле, которую никто не мог отнять,
жива до сих пор.
     Вася замолчал, говорила  скрипка, пела скрипка, угасала скрипка.  Голос
ее  становился тише.  тише, он растягивался  в  темноте тонюсенькой  светлой
паутинкой. Паутинка задрожала, качнулась и почти беззвучно оборвалась.
     Я убрал руку от горла и выдохнул тот  вдох,  который удерживал  грудью,
рукой,  оттого  что  боялся  оборвать  светлую  паутинку. Но  все  равно она
оборвалась.  Печка  потухла.  Слоясь,  засыпали  в ней угли. Васи не  видно.
Скрипки не слышно.
     Тишь. Темень. Грусть.
     -- Уже  поздно, -- сказал Вася из темноты. --  Иди домой. Бабушка будет
беспокоиться.
     Я привстал с порога и, если бы  не схватился за деревянную  скобу, упал
бы. Ноги были все в иголках и как будто вовсе не мои.
     -- Спасибо вам, дяденька, -- прошептал я.
     Вася шевельнулся в углу и рассмеялся смущенно или спросил "За что?".
     -- Я не знаю, за что...
     И выскочил  из избушки. Растроганными  слезами благодарил  я Васю, этот
мир  ночной, спящее село,  спящий  за  ним лес. Мне даже  мимо  кладбища  не
страшно было идти.  Ничего сейчас не  страшно.  В эти минуты  не было вокруг
меня  зла.  Мир  был  добр  и  одинок --  ничего, ничего  дурного  в нем  не
умещалось.
     Доверяясь доброте, разлитой слабым небесным светом  по всему  селу и по
всей земле, я зашел на кладбище, постоял на могиле матери.
     -- Мама, это я. Я забыл тебя, и ты мне больше не снишься.
     Опустившись на землю, я припал ухом  к холмику. Мать  не отвечала.  Все
было тихо на земле и в земле.  Маленькая рябина, посаженная мной и бабушкой,
нароняла  остроперых  крылышек на мамин  бугорок.  У  соседних могил  березы
распустили нити с желтым листом до самой  земли. На вершинах берез листа уже
не было, и голые прутья исполосовали огрызок луны, висевший теперь над самым
кладбищем. Все было тихо. Роса проступила на траве. Стояло полное безветрие.
Потом  с увалов ощутимо  потянуло знобким холодком.  Гуще  потекли  с  берез
листья. Роса стекленела на траве. Ноги мои застыли от ломкой росы, один лист
закатился под рубаху, сделалось знобко, и я побрел с кладбища в темные улицы
села меж спящих домов к Енисею.
     Мне отчего-то не хотелось домой.
     Не знаю, сколько я просидел на крутом  яру по-над  Енисеем.  Он шумел у
займища, на каменных бычках. Вода, сбитая с  плавного хода бычками, вязалась
в  узлы,  грузно  перевалива-  лась   возле  берегов  и  кругами,  воронками
откатывалась к стрежню. Неспокойная наша река. Какие-то силы вечно  тревожат
ее,  в вечной  борьбе она сама с  собой и со  скалами, сдавившими ее с обеих
сторон.
     Но  эта  ее  неспокойность, это ее древнее  буйство  не  возбуждали,  а
успокаивали  меня.  Оттого,  наверно,  что  была  осень,  луна над  головой,
скалистая от росы трава и крапива  по берегам, вовсе  не похожая  на дурман,
скорее на какие-то расчудесные растения;  и еще оттого, наверно, что во  мне
звучала Васина музыка о неистребимой любви  к родине.  А Енисей,  не  спящий
даже  ночью, крутолобый бык на той стороне, пилка  еловых вершин над дальним
перевалом,  молчаливое  село за  моей  спиной,  кузнечик,  из  последних сил
работающий наперекор осени в крапиве, вроде бы один  он во всем мире, трава,