есть, кто-то пришел.
     -- Что хотите, дяденька.
     Вася сел на  топчане, повертел деревянные  штыречки  скрипки,  потрогал
смычком струны.
     -- Подбрось дров в печку.
     Я исполнил его просьбу. Вася ждал, не шевелился.  В печке щелкнуло раз,
другой, прогоревшие бока ее  обозначились  красными  корешками и травинками,
качнулся отблеск огня, пал на Васю. Он вскинул к плечу скрипку и заиграл.
     Прошло немалое время, пока я узнал музыку. Та же самая  была она, какую
слышал я  у завозни, и в то же время совсем другая. Мягче, добрее, тревога и
боль только угадывались  в ней,  скрипка уже не стонала, не сочилась ее душа
кровью, не бушевал огонь вокруг и не рушились камни.
     Трепетал  и трепетал  огонек в печке, но,  может, там, за  избушкой, на
увале  засветился  папоротник. Говорят,  если найдешь  цветок папоротника --
невидимкой  станешь,  можешь забрать  все богатства  у  богатых  и отдать их
бедным,  выкрасть  у Кощея Бессмертного  Василису Прекрасную  и  вернуть  ее
Иванушке, можешь даже пробраться на кладбище и оживить свою родную мать.
     Разгорелись  дрова  подсеченной  сухостоины  --  сосны,  накалилось  до
лиловости колено трубы,  запахло раскаленным  деревом,  вскипевшей смолой на
потолке.  Избушка наполнилась жаром  и  грузным красным  светом.  Поплясывал
огонь, весело  прищелкивала разогнавшаяся печка, выстреливая на ходу крупные
искры.
     Тень музыканта, сломанная у поясницы, металась по избушке, вытягивалась
по  стене, становилась  прозрачной,  будто  отражение  в  воде,  потом  тень
отдалялась в угол,  исчезала  в нем, и тогда там обозначался живой музыкант,
живой Вася-поляк. Рубаха на нем  была расстегнуга, ноги босы, глаза в темных
обводах.  Щекою Вася лежал на  скрипке,  и  мне  казалось, так ему покойней,
удобней и слышит он в скрипке такое, чего мне никогда не услышать.
     Когда  притухала  печка, я радовался, что  не мог видеть Васиного лица,
бледной ключицы, выступившей из-под рубахи,  и правой ноги, кургузой, куцей,
будто обкусанной  щипцами, глаз,  плотно, до боли  затиснутых в  черные ямки
глазниц. Должно  быть,  глаза Васи боялись  даже такого малого света,  какой
выплескивался из печки.
     В полутьме  я старался глядеть только  на вздрагивающий, мечущийся  или
плавно  скользящий  смычок,  на  гибкую,  мерно  раскачивающуюся  вместе  со
скрипкой тень. И тогда  Вася снова начинал  представляться мне чем-то  вроде
волшебника из далекой сказки,  а не одиноким калекою, до которого никому нет
дела.  Я  так  засмотрелся,  так  заслушался,  что   вздрогнул,  когда  Вася
заговорил.
     -- Эту музыку написал человек, которого лишили самого дорогого. -- Вася
думал вслух, не переставая играть.  -- Если у человека нет матери, нет отца,
но есть  родина, -- он еще не сирота. -- Какое-то время Вася думал про себя.
Я ждал. -- Все проходит: любовь, сожаление о ней, горечь утрат, даже боль от
ран проходит, но никогда-никогда не проходит и не гаснет тоска по родине...
     Скрипка снова тронула те самые струны, что накалились при давешней игре
и  еще  не  остыли.  Рука  Васина  снова  содрогнулась от  боли,  но тут  же
смирилась, пальцы, собранные в кулак, разжались.
     -- Эту музыку написал мой  земляк Огинский в корчме -- так называется у
нас  заезжий  дом,  --  продолжал Вася. -- Написал  на  границе,  прощаясь с
родиной. Он посылал ей последний привет. Давно уже нет композитора на свете.