словом. Они  были интересны  мне и любимы  мной такими, какие  есть на самом
деле,  и жизнь  их  обыкновенная  была привлекательней всех  выдуманных,  из
папье-маше слепленных,  бутафорской  краской выкрашенных героев,  у  которых
всегда грудь вперед и "передовая мысль" наготове.
     Вот и начал я помаленьку да полегоньку писать рассказы о своем детстве,
о селе родном и его  обитателях, о  дедушке и бабушке, ни с какой стороны не
годных  в  литературные  герои  той  поры. Первоначально  цикл  рассказов  и
назывался "Страницы детства". И чудесный эпиграф Кайсына  Кулиева со сладкой
грустью  предварял его: "Мир детства,  с  ним навечно расставанье,  назад ни
тропок  нету,  ни  следа,  тот  мир  далек, и  лишь  воспоминанья  все  чаще
возвращают нас туда".
     Рассказы писались  легко, быстро, радуя сердце. С появлением  рассказов
"Конь с  розовой  гривой" и "Монах в  новых штанах", я понял,  что из  всего
этого может получиться книга.  И  она  получилась. В 1968 году в Перми вышла
книга под названием "Последний  поклон". Я долго  искал это название,  а оно
уже было в книге -- так называлась одна из глав. И однажды мой товарищ ткнул
пальцем в это название.
     Книгу  ту  оформлял  покойный уже  пермский художник Алексей Мотовилов.
Больше года он работал, на каких-то цинковых пластинках гравюры резал, когда
книгу печатали, художник ночевал в типографии, чтоб все было напечатано  как
надо. И все Пермское издательство старалось, и книга получилась  как надо, в
суперобложке, с цветным шрифтом.
     Я это к тому, что  везде, хоть на стройке, хоть в издательстве, нужны в
работе  самоотверженность  и любовь,  увы,  куда-то  во многих  местах и  на
предприятиях наших подевавшиеся.
     Говорят: "Хорошая весть  на месте  лежит, худая по  земле бежит", да не
всегда, к  счастью,  жизнь идет по пословице. Книга "Последний поклон", была
замечена в столице, благосклонно встречена критикой. Пошла хвалебная  почта,
которую   я,  конечно  же,  читал  с  большим  удовольствием  и   млел   еще
ненадорванным, горячим сердцем.
     Но жизнь шла вперед, и я вместе с нею куда-то двигался, съездил,  и  не
раз, в Сибирь, на родину, побывал на Енисее, на Оби. Урал,  к той поре почти
на голову  разбитый, досконально изучил,  из газеты и с радио  ушел -- шибко
они растревожили и поранили мою совесть. Не вдруг, не сразу, но понял я, что
чего-то в  "Поклоне" не договорил, "перекосил" книгу в сторону благодушия, и
получилась  она  несколько  умильной,  хотя  я  к  этому  сознательно  и  не
стремился,  а  все же жизнь пообтесал, острые углы пообпиливал, чтоб дорогие
читатели, советские, прежде  всего, за них штанами не цеплялись и коленки не
ушибли. А ведь жизнь-то тридцатых  годов не из одних веселых детских игрушек
и затейливых игр состояла,  в  том  числе и  моя жизнь и  жизнь близких  мне
людей.
     Продолжались раздумья, воспоминанья, продолжалась во мне книга.
     Уже живя  в  Вологде,  я  написал новые  главы  "Последнего  поклона" и
однажды издал  книгу  в Москве, состоящую из двух  частей.  Встретивший меня
как-то мудрый горец и славный поэт Кайсын Кулиев спросил: "Что же эпиграф-то
снял?  -- и сам себе ответил, грустно покачивая  головой: --  Понимаю. Книга
переросла воспоминания детства".
     Нет, книга не  "переросла детства". Как  его  перерастешь? Оно вечно  с
нами,  со своим  вечным,  прекрасным, радостным обликом  и  звонким голосом.
Книга ушла из детства дальше, в жизнь, и двигалась вместе с нею, с жизнью.