Михаил  Арсеньевич  Величко посчитал,  что  никто  так емко  и живописно  не
отразит героические дела на новостройке, как я.
     Ничего  героического  я  на  стройке  не  обнаружил,   она  еще  только
развертывалась, но уж такой был на  ней  беспорядок, неразбериха и кавардак,
граничащие с преступностью, что я, повидавший уже виды  в  наших  лесах,  на
водах  и  заводах,  приуныл,  однако как журналист,  с некоторым уже  опытом
работы  в газете, быстро нашелся и  почетную командировку ударно  отработал,
написав очерк об одной из молодежных строек Красноярска.
     Очерк, типичный для  той поры, газетный, трескучий, и потому  он широко
печатался, в особенности по юбилейным изданиям,  и  принес  мне  заработку в
несколько  раз  больше,  чем моя  первая книжка.  Нужда в  семье  тогда была
большая,  и  я едва устоял  против этакого добычливого творчества и  легкого
писательского хлеба.
     Будучи  в  командировке,  я,  уже  привыкший  к  неудержимой  болтовне,
демагогии  и  краснобайству,  был  все  же  поражен  тем,  какой  размах это
приобрело на просторах  родной Сибири  --  оно и  сейчас здесь соответствует
просторам -- такое же широкое, вольное и безответственное. Но тогда я еще не
был  таким  усталым  от  нашей  дорогой  действительности,  все  воспринимал
обостренно,  взаболь,  и  меня  потрясло, что люди, владеющие пером,  и даже
"выдвиженцы  пера" --  из рабочих  и  местной  интеллигенции,  пишут здесь и
"докладывают"  по  давно  известному,  крикливому  и  хвастливому,  Советами
рожденному, принципу: "Не верь глазам своим, верь моей совести".
     И совсем  исчез  человек из этих писаний,  одни  только герои  населяли
многочисленные творения, раз герои, значит, и дела у них только героические,
а бардак на производстве  и в жизни, он как бы и не касался  их белых рубах,
алых полотнищ и светлых душ.
     Я жил в родной деревне, смотрел на своих односельчан, занятых земельным
и рабочим  повседневным  делом,  и  думал:  "Ну,  хорошо. Все  герои, и  все
героическими делами обуяны,  а кто же  тогда  их-то, моих  родных гробовозов
(такое  неблагозвучное прозвище  у моего родного  села  Овсянка), отразит  и
расскажет  о  их  вечной  жизни  и о труде,  которым земля  и  все  на земле
держится? А тут еще и строители  "масла в огонь подлили", явились в Сибирь с
ружьями,  фотоаппаратами, купленными на "подъемные" деньги. Значит,  как они
сойдут с поезда, ступят на дикую сибирскую землю, сразу же завалят медведя и
сфотографируются,  поставив  победительно  ногу   на   поверженного   зверя.
Квартировали молодые строители в палаточных городках, по окрестным селениям,
и все избы моей родной деревни тоже были забиты новопоселенцами.
     Не  обнаружив бородатых мужиков, обутых  в  чуни, в  звериные шкуры,  в
медвежьи  шубы, жрущих сырое мясо и живую рыбу (хотя есть любители и того, и
другого на  Севере, да и в Москве они есть), шумные строители сразу утратили
к  сибирякам   интерес,  игнорировали  их  как   в  жизни,  так  и  в  своих
художественных творениях. Более того, не приложив труда заглянуть поглубже в
душу сибиряка, по  внешней грубой его  оболочке  составили  мнение  о нем  и
враждебное к нему отношение  выявили. Впрочем,  часто оно бывало обоюдным, и
не  облагородилась   от  наплыва  строителей  сибирская  сторона,  наоборот,
погрубела еще  больше,  осатанилась, хотя  внешне  вроде  бы  "обстроилась",
выглядит куда как культурней, чем в "старое время".
     Словом,  думал я  думал,  и  вышло,  что мне надо рассказывать  о своих
земляках, в  первую  голову о  своих  односельчанах,  о бабушке и  дедушке и
прочей родне,  стараясь  но  особо-то унижать и  не до  небес  возвышать  их