ничтожный собственник  ма-а-ахонького  царства,  готовый урвать хоть  шерсти
клок с паршивой овцы, то есть с государства нашего захудалого, нажить жалкую
копейку своим одиноким, первобытным трудом.
     Село Овсянка населено  каким-то праздным, вялым людом. Здесь триста душ
пенсионеров, столько  же  шатyчих, ни к какому берегу  не прибившихся людей.
Какое-то непривычное, скудное, потаенное население обретается в Овсянке, оно
где-то работает, куда-то ездит,  бьется как рыба об лед, ни прибыли от него,
ни надежды, пашен нет, заимок тоже нет, на все село несколько десятков голов
скота, но и тот пасти  некому и негде -- вся земля поделена и разгорожена на
дачные клочки.  На  фокинском улусе,  откуда давным-давно ушел в  леса и  не
вернулся  маленький  мальчик  в  белой  рубашечке,  престижные  люди  строят
престижные  дачи.  Зябко  ежась,  вечером  лениво пробредет по  селу  стайка
неприкаянных,  нарядно   одетых  девчонок,  окончивших  школу  и  никуда  не
пристроившихся.  Промчатся  по  улице  молодые  мотоциклисты,  ряженные  под
иностранных киногероев, вспугнут собак, и те погавкают по дворам да и уснут.
Ни  гармошки за селом,  ни пляса на деревенском мосту, ни гуляний,  ни песен
почти до рассвета, когда остается до выезда на пашню час-другой поспать.
     "Милый  мой,  а я твоя, укрой полой, замерзла  я..." Неужели  здесь, на
этой  земле,  на улице  этого  угрюмо  настороженного  села. я слышал  такие
складные  слова и был  поражен нежностью, в них выпеваемой? Какие же  залежи
тепла,  любви, добра,  светлости таились  под грубой крестьянской кожей, под
той самой полой  полушубка своедельной выделки и пошива. Неужели  пелись эти
чудесные слова  одной  из злых старух одному из этих ко всему и к себе  тоже
безразличных стариков?
     Боже, Боже!  Что есть жизнь? И что  с нами произошло? Куда мы делись? В
какие  пределы  улетучились, не вознеслись, не уехали, не  уплыли, а  именно
улетучились? Куда делась наша добрая душа? Где она запропастилась-то? Где?
     На похоронах тетки Апрони  я вдруг  увидел тетки Авдотьиных девок,  все
таких  же  мордастых, востроносых  и  молодых. "Свят-свят!"  --  хотел  уж я
занести  руку для крестного  знамения, но тут ко мне подошла еще крепенькая,
опрятно  одетая   пожилая   женщина   и,  подавая   большую   рабочую  руку,
представилась:
     -- Я  есть Аганька, тетки  Авдотьина дочь. Маму-то  помнишь?  Давно  уж
отмаялась, царство ей небесное. А папуля наш где-то на Севере так и загинул.
--  Отвела  взгляд, вздохнула. -- И Костинтин тоже.  Помаялась я  с ним,  ох
помаялась, мама  избаловала его, пил  он  шибко, по пожаркам да  по шаражкам
разным сшивался. Из тюрем, почитай не  вылезал. А я, -- Аганька усмехнулась,
пообнажив вставные зубы из  золота,  -- удалась в маму. Четверо ишшо девок у
миня.  От перьвого мужа две и от  второго. Две  перьвы девки  при деле,  при
мужьях, а эти вот стрикулиски, --  показала она на одинаковых  ростом девах,
затянутых в джинсы и в кофточки со словом "Адидас" на взбитых грудях. -- Эти
вот погодки замуж не идут,  али их, дур, не берут. В огороде полить  или там
садить не загонишь, корову подоить не умеют, чашку-ложку за собой не уберут,
полы не вымоют, все имя брик да брик, вот те и сплавшыцкие дети.
     -- Мама! Ну сколько тебе можно говорить, не брик, а брэйк.
     Мать на это им заметила, что добрыкаются  они, допрыгаются, но  девицы,
дальние  мои  родственницы,  не  слушали  мать,  подхватив  меня  под  руку,
гладкотелые, духами дорогими пахнущие,  с дорогими  перстнями на пальцах и с
сережками  в  ушах,  старомодно  жеманясь, поводя глазами в сторону  молодых
парней, присутствующих во дворе,  говорили, что давно со мной прознакомиться