и  посмеивается,  вернувшись: "За речкой  собака  лает,  видно,  Гуску опять
медведь   дерет!"   Отшутился  дядя,   отгулял,  отполохал,  отдыхает  среди
деревенского народа, вот и сестра его туда же собралась.
     Сижу  средь родного  села,  куда всю  жизнь  стремился  в  неосознанной
надежде  найти  здесь  маму, бабушку с  дедушкой, детство  свое  и  все, все
прошлое. Нынче весной уехал в Вологду мой внук, туда, где он родился и  жил,
рвался со  внутренней дрожью, с  горящими глазами  и все  с той же, что  и у
деда, надеждой: найти дом, в котором он рос, на том же месте, в нем -- живую
мать, подросших друзей,  деревья  чуть выше  головы  и  город  все такой  же
добрый, белый, тихий.
     Какие горькие разочарования ждут его!
     Разве  вернешь  то томительное, сладкое  ощущение приближающейся весны,
незнаемое, кстати,  в благостных полуденных странах. В этом ожидании тепла и
солнца, радости их пришествия  кроется то чувство, что рождало  нашу русскую
складную поэзию, вызванивало голоса наших российских певцов!
     Для меня весна в детстве начиналась с первого яичка. Еще  на дворе едва
отпотело, на сугробах выступил мусор,  опилки, деревянная  кора, былки сена,
по двору шляются куры с бледными гребнями, копошатся, крыльями обмахиваются,
выбивая застоялую пыль из перьев, петух, взнявшись на цыпочки, пробный голос
подает, и однажды на всю округу вдруг закудахчет курица. Гнезда, где несутся
курицы  и  в  котором непременно оставляется  одно яичко для  положительного
примера  и указания рабочего  места, еще нету. Первое яйцо курица кладет где
попало, и вот  его всем домом ищут, ищут, ищут, ищут  и найти  не могут, а я
только на сеновал  взойду --  и  вот  на тебе, тут же его и найду! Яйцо-то в
уголочке,  на  теплой  трухе прошлогоднего сена, --  и  с  воплем радости  к
бабушке,  держа в ладонях как награду за все зимнее долгое  бдение это живое
творение природы, греющее детские  ладошки нежным теплом. "Ой, робяты, какой
у нас Витька-то глазастый!  Какой молодец! Все  мы полоротые  ходим, ходим и
яичка  не видим, он  вот  и  нашел! Ну-у,  ковды  так, значит,  перьво яичко
добытчику перьвому и исти..."
     Дядя Кольча-младший, колхозный бригадир, еще и добавит: "Я эту хохлатку
на доску почета занесу как ударницу!.."
     Нынче  новое поветрие -- куриц на селе почитай что и нету,  коли у кого
есть,  со двора  не выпускают, потому  как шоферня и мотоциклисты норовят во
что бы  то  ни стало свободно гуляющую птицу задавить, на аварию ради  этого
пойдут и,  пока не  задавят, не успокоятся.  Вот какая ретивость, вот  какое
развлечение у нас на селе нынче.
     Леса вокруг села, на горах и даже на скалах выжжены, оподолья обрублены
под   жалкие  дачные  участки.  Река  обмелела,  вода  в   ней  холодная   и
безжизненная, по дну стелется зеленая слизь водяной чумы. Выродились ягоды и
нежные цветы -- от зимних туманов, наплывающих с реки, от кислотных  дождей,
опадающих с неба, сорок самых распространенных и  нежных растений исчезло из
лесу  и  с полян  только  вокруг  села. Исчезли  и наши чудные деревенские и
лесные поляны,  под корень срубаются  пригородные  леса  -- буйствует дачная
стихия. Человек, российский человек,  не  вынеся  города и его промышленного
ада,  зигзагами, в судорогах,  в панической спешности возвращается  к земле,
осваивает пятачок  свой,  лепит  избушку  из  ворованного  стройматериала  с
претензией  на  какой-то  терем  или  заграничную  аристократическую  виллу.
Вчерашний крестьянин,  отравленный городом,  играет  в землю, в пресыщенного
богатством  и  благами  высокомерного  богача, но  получается  пока  из него