ключа за Васиной избушкой. Ключ начал полнеть, и не один уж ключ,  два, три,
грозный уже поток хлещет из скалы, катит камни, ломает деревья, выворачивает
их с корнями,  несет, крутит.  Вот-вот  сметет  он избушку под  горой, смоет
завозню и обрушит  все с гор. В небе ударят громы, сверкнуг молнии,  от  них
вспыхнут таинственные цветы папоротника.  От цветов  зажжется лес,  зажжется
земля, и не залить уже будет этот огонь  даже Енисеем -- ничем не остановить
страшную такую бурю!
     "Да что же это такое?! Где-же люди-то? Чего же они смотрят?! Связали бы
Васю-то!"
     Но скрипка сама все потушила. Снова тоскует один человек, снова чего-то
жаль, снова едет кто-то куда-то,  может, обозом,  может,  на плоту, может, и
пешком идет в дали дальние.
     Мир не сгорел, ничего не обрушилось.  Все на месте.  Луна со звездою на
месте. Село,  уже без огней, на  месте,  кладбище в вечном молчании и покое,
караулка под увалом, объятая отгорающими черемухами и тихой струной скрипки.
     Все-все на месте. Только сердце мое, занявшееся от горя и восторга, как
встрепенулось, как подпрыгнуло, так и бьется у горла, раненное на  всю жизнь
музыкой.
     О чем же это рассказывала мне музыка? Про  обоз? Про мертвую маму?  Про
девочку, у которой сохнет рука? На что  она  жаловалась? На кого  гневалась?
Почему так тревожно и горько мне? Почему жалко самого себя? И тех вон жалко,
что спят непробудным сном на  кладбище. Среди них под бугром лежит моя мама,
рядом с нею  две сестренки, которых я даже  не видел: они жили до меня, жили
мало, -- и мать ушла  к ним, оставила меня одного на этом свете, где  высоко
бьется в окно нарядной траурницей чье-то сердце.
     Музыка  кончилась неожиданно, точно  кто-то опустил  властную  руку  на
плечо  скрипача:  "Ну, хватит!" На полуслове  смолкла  скрипка,  смолкла, не
выкрикнув,  а  выдохнув  боль.  Но  уже, помимо нее,  по своей  воле  другая
какая-то скрипка взвивалась выше, выше и замирающей болью, затиснутым в зубы
стоном оборвалась в поднебесье...
     Долго сидел я в уголочке завозни, слизывая крупные слезы, катившиеся на
губы. Не было сил подняться и уйти. Мне хотелось тут, в темном уголке, возле
шершавых  бревен,  умереть  всеми  заброшенным и  забытым.  Скрипки  не было
слышно, свет в Васиной избушке не горел. "Уж не умер ли Вася-то?" -- подумал
я и осторожно  пробрался к караулке.  Ноги мои  пязнули в холодном  и вязком
черноземе, размоченном ключом. Лица моего коснулись цепкие,  всегда студеные
листья хмеля, над головой сухо зашелестели шишки, пахнущие ключевой водою. Я
приподнял нависшие над окошком  перевитые бечевки  хмеля и заглянул  в окно.
Чуть  мерцая, топилась в  избушке прогоревшая  железная  печка. Колеблющимся
светом она  обозначала столик у стены, топчан в углу.  На топчане  полулежал
Вася, прикрывши глаза левой рукой. Очки его кверху лапками валялись на столе
и  то  вспыхивали,  то  гасли.  На  груди  Васи покоилась  скрипка,  длинная
палочка-смычок была зажата и правой руке.
     Я тихонько приоткрыл дверь, шагнул в караулку. После  того как Вася пил
у нас чай, в особенности после музыки, не так страшно было сюда заходить.
     Я  сел  на  порог, не  отрываясь  глядел на руку, в которой зажата была
гладкая палочка.
     -- Сыграйте, дяденька, еще.
     -- Что тебе, мальчик, сыграть?
     По голосу я угадал: Вася  нисколько не  удивился тому, что кто-то здесь