прочь.
     У завозни же ребятишки толкались  с ранней весны и до осени:  играли  в
прятки, заползали  на  брюхе под бревенчатый  въезд  к воротам  завозни либо
хоронились под высоким полом за сваями, и еще в сусеках  прятались; рубились
в бабки, в чику. Тес подшива был избит панками --  битами, налитыми свинцом.
При ударах,  гулко отдававшихся под сводами  завозни,  внутри нее  вспыхивал
воробьиный переполох.
     Здесь, возле  завозни,  я был приобщен к  труду -- крутил по  очереди с
ребятишками  веялку и  здесь же  в  первый раз  в  жизни  услышал музыку  --
скрипку...
     На   скрипке  редко,  очень,  правда,   редко,  играл  Вася-поляк,  тот
загадочный, не  из мира  сего человек, который обязательно приходит в  жизнь
каждого парнишки,  каждой  девчонки  и  остается  в  памяти навсегда. Такому
таинственному человеку вроде и полагалось жить в избушке на курьих ножках, в
морхлом месте, под увалом, и чтобы  огонек в  ней едва теплился, и чтобы над
трубою ночами  по-пьяному хохотал филин, и чтобы за избушкой дымился ключ. и
чтобы никто-никто не знал, что делается в избушке и о чем думает хозяин.
     Помню,  пришел Вася однажды к  бабушке и что-то спросил  у нос. Бабушка
посадила  Васю  пить  чай,  принесла  сухой травы  и стала заваривать  ее  в
чугунке. Она жалостно поглядывала на Васю и протяжно вздыхала.
     Вася  пил чай не по-нашему,  не вприкуску  и  не  из  блюдца,  прямо из
стакана пил, чайную  ложку  выкладывал на блюдце и не ронял  ее на пол. Очки
его грозно посверкивали, стриженая голова казалась маленькой, с брюковку. По
черной  бороде полоснуло сединой. И весь он будто присолен,  и  крупная соль
иссушила его.
     Ел Вася стеснительно, выпил лишь один стакан чаю и, сколько бабушка его
ни  уговаривала, есть  больше ничего не стал,  церемонно откланялся и унес в
одной  руке  глиняную  кринку  с наваром  из травы,  в другой -- черемуховую
палку.
     -- Господи, Господи! -- вздохнула бабушка, прикрывая за Васей дверь. --
Доля ты тяжкая... Слепнет человек.
     Вечером я услышал Васину скрипку.
     Была  ранняя  осень.  Ворота завозни  распахнугы настежь.  В  них гулял
сквозняк,  шевелил стружки в  отремонтированных для  зерна  сусеках. Запахом
прогорклого, затхлого зерна тянуло в ворота. Стайка  ребятишек, не взятых на
пашню из-за малолетства,  играла  в  сыщиков-разбойников.  Игра  шла  вяло и
вскоре совсем затухла. Осенью, не то что весной, как-то плохо играется. Один
по одному  разбрелись  ребятишки  по  домам, а  я  растянулся  на  прогретом
бревенчатом въезде и стал выдергивать  проросшие в щелях  зерна. Ждал, когда
загремят телеги  на  увале,  чтобы  перехватить наших с  пашни,  прокатиться
домой, а там, глядишь, коня сводить на водопой дадут.
     За Енисеем, за Караульным быком, затемнело.  В распадке речки Караулки,
просыпаясь,  мигнула раз-другой крупная  звезда  и стала светиться. Была она
похожа на шишку репья. За увалами, над вершинами гор, упрямо, не по-осеннему
тлела  полоска  зари.  Но  вот  на  нее  скоротечно  наплыла  темнота.  Зарю
притворило, будто светящееся окно ставнями. До утра.
     Сделалось  тихо  и одиноко.  Караулки  не  видно. Она скрывалась в тени
горы, сливалась с темнотою, и только зажелтевшие листья чуть отсвечивали под
горой, в углублении,  вымытом ключом. Из-за  тени начали выкруживать летучие
мыши, попискивать надо мною, залетать в распахнутые ворота завозни, мух  там