-- снова ух на тебя шумный навильник. Держись, ребята, не тони!
     -- Ребятишки, вы живые там?
     -- Живы!
     -- Упрели небось?
     -- Не-е!
     Но  я  уже весь мокрый и  Алешка мокрый. Mы топчем сено, плаваем в нем,
барахтаемся и дуреем от густого, урЕмного запаха.
     Перекур.
     В изнеможении упали на сено, провалились в нем по маковку. Мужики курят
во дворе, тихо говорят о чем-то. Бабушка стряхивает платок.
     -- Баб! -- окликнул я ее. -- Ты можешь траву узнать или цветок?
     Бабушка  у нас  многие  травы и  цветки целебные знает, собирает  их на
зиму.  И знает их не  только по  названиям,  но и по запахам, и  по цвету, и
какую траву от какой болезни пользуют, доктора у нас на селе нету, так ходят
к бабушке лечиться от живота, от простуды, от  сердца.  Вот  только самой ей
некогда болезни свои лечить.
     -- Ну где же я в  потемках-то? -- ответила бабушка, но таким тоном, что
нам совершенно ясно -- это она  малый  кураж  напускает.  Пошарив подле себя
рукой, бабушка подозвала  нас и показала  при лунном свете, падающем в проем
дверей: --  Вот  это осока. Легко  отличается -- жестка, с  шипом,  почти не
теряет  цвету. По Манской речке  ее  много. А  вот  эта, -- отделяет она  от
горсти несколько былинок, -- метличка. Ну,  ее тоже хорошо знатко. Метелочки
на  концах.  А  это  вот, видите,  ровно  спичка  сгорелая  на  кончике. Это
купальница-цветок.
     -- Жарок, да?
     --  По-нашему  --  жарок.  Завял   он,  засох,  краса  вся  его  наземь
обсыпалась.  И  люди  вот так  же,  пока  цветут,  красивые,  потом усохнут,
сморщатся, что  грибы червивые. Недолог век  цветка,  да ярок,  а  человечья
жизнь навроде бы и долгая, да цвету в ней не лишка...
     Девятишар, орляк, кошачья лапка, ромашка, тимофеевка, овсяница,  чина и
много-много  пырея  переселилось  из леса на  наш  сеновал,  А я  вот  еще и
земляничку нащупал, потом  другую, третью. Свою я съел вместе  со стебельком
-- ничего не случится. Ту, что бабушке отдал, она  лишь понюхала и протянула
Алешке. Алешка съел две ягодки, заулыбался.
     А  я вот  помню, как летом проснулся на этом вот сеновале.  Было душно,
глухо и темно.
     Во тьме  полыхали молнии, но грома и дождя еще не было. Вдруг  грохнуло
над самой головой. Я подскочил и полез в глубь сеновала. Внизу,  в стайке, с
насеста сшибло кур, они закудахтали. Крышу осторожно, словно слепой  человек
голой подошвой ноги, пощупал дождь и, удостоверившись, что  крыша на месте и
я под нею, заходил, зашуршал по тесу, обросшему мхом по щелям и желобкам.
     Меня отпустило. Курицы  успокоились. Молнии сверкали, свет на мгновение
вспыхивал, и все означалось: сено, грабли, старые веники на шесте, отчетливо
выхватывало ласточек  в гнезде, спокойно спящих. И снова ка-ак далоИ снова я
подскочил с постеленки, пытался зарыться в сено, снова сшибло с насеста кур,
и  они разом  заорали,  забазарили --  "ка-апру-ту-ту-какака". Одна  курица,
слышно было, летала по стайке, билась  в  стены и в углы, желала угодить  на
насест, но подруги ее, тесно сжавшиеся с вечера, сидели теперь вольно, какая
к окошку головой  и задом к открытой двери, какая наоборот -- задом к окошку
и головой к двери. Как застал слепой, вяжущий сон, так и сморились птахи. Та