Дед самый надежный в этом доме человек. Он-то уж не обманет. Раз обещал
взять  по  сено,  значит,  возьмет. Тихо  в доме. Слышно,  как ворочается на
скрипучей  деревянной   кровати  бабушка,  которую  ночами  донимают  "худые
немочи".  В  горнице покуривает да покашливает  Кольча-младший, не привыкший
рано ложиться, потому что по вечеркам бегает  на  пару с Мишкой Коршуковым и
домой является с петухами.
     -- Баб!
     Бабушка не откликается, но я-то чую, что она не спит.
     -- Баб!
     -- Ну какого тебе дьявола?
     -- Ты катанки сушить положила в печку?
     -- Положила, положила, спи!
     -- И Алешкины тоже?
     -- И Алешкины. Спи!
     Опять тишина. Окна закрыты ставнями, темнота в избе,  точно в подполье.
Шуршат  тараканы на печи, щекочут ноги. Я запихал их обе в голенище чьего-то
валенка, задираю его, бухаю в стену.
     -- Баб!
     Никакого отпета.
     -- Ба-аб!
     -- Я вот встану, я вот подымуся!
     -- А ты варежки зашила?
     -- Утресь зашью. Спите!
     Алешка не дышит, вникает в разговор,  и хоть ничего  услышать не может,
все  же  догадывается,  что  я беспокоюсь о завтрашней поездке  по сено.  Он
обнимает меня  и  давит мою шею  крепко-крепко  --  благодарит  меня за  все
тревоги и хлопоты. И я не отталкиваю его. Если бы у него был язык, он сказал
бы,  а  так обнимает, жмет, и  все  тоже  понятно.  Но  вот  Алешка  глубоко
вздохнул, руки его разнялись, ослабели.  Уснул Алешка. Намаялся, набегался и
уснул. Я еще ворочаюсь, шуршу лучиной, подкладываю под подушку старые дедовы
катанки, чтобы  выше  было,  удобнее, и  бабушка снова  приглушенным шепотом
грозится:
     -- Ты будешь спать, окаянный?
     Я затихаю,  думаю о  Лысухе,  о которой  бабушка плохого мнения.  Будто
продал ее дяде  Ване человек  из верховского,  Курганского, селения с  худым
глазом, продавая, выдрал из  Лысухи клок шерсти, бросил ее за печь,  она там
сохнет, а кобыла мается, корм  ей не корм -- и пока ту шерсть  не найдешь --
не  вестись на дворе  скотине, и ведь велела, велела  она вывести коня через
задний двор -- от сглаза  --  да посмотреть  потихоньку, куда шерсть хозяин:
схоронил -- так зубоскалили только, просмеивали мать. И что получилось?
     Передо мной появляется человек, на Кощея Бессмертного похожий, ведет он
на поводу хромую лошадь и сам хромает, а впереди дорога меж  торосов виляет,
елки, пихты,  вересинки коридорчиком стоят,  кони трусят, пофыркивают -- это
мы  уже  едем  по  сено,   и  сани  скрипят   мерзлыми  завертками,  полозья
повизгивают,  а  Кольча-младший напевает себе под нос что-то. И  все  бежит,
бежит зимник по Енисею, потом по лесу с горы на гору, с горы на гору.
     По сено у  нас ездят  далеко. Покосов возле села нет.  Наше  село средь
увалов  и  скал  стоит. Покосы  на  Фокинской  речке,  на  Малой  и  Большой
Слизневке. А наш  покос на Манской речке. Манская речка впадает в реку Maну,
Мана в Енисей.  Мы летом были с  Алешкой на покосе, ловили хариусов в речке,