Прорубь по-за огорожей толсто занесена снегом. За елками и сугробами --
темная широкая щель. В ней клубится темная вода. Что-то спертое,  непокорное
ворочается подо  льдом. Широко расставляя  передние ноги,  лошади  осторожно
подходят к  проруби. Я не дышу. А ну как Лысуха ухнет в эту воду, бездонную,
холодную?.. Конечно, Лысуха не пролезет в такую щель, но я-то запросто...
     Лысуха пьет,  и  Гнедко  пьет. У Алешки  испуганное  лицо,  он уже, как
видно,  и не рад,  что пошел  за конями. И я не  рад. Кольча-младший  держит
обеих  лошадей за оброти, протяжно, медленно посвистывает, и  под этот свист
Лысуха   с  Гнедком  тянут,   тянут   воду.   Вот  подняли  головы,   дышат,
осматриваются.  На темной морде Гнедка  сейчас же  белым  светом  загораются
тонкие  волоски.  И  у  Лысухи  тоже  стекленеет  от  мороза  волос,  торчит
вразнотырку.
     Постояли, подумали лошади,  еще раз ткнулись  мордами в прорубь и ровно
бы с сожалением отвернулись от нее, стали медленно поворачиваться.
     Вот  теперь-то  наступило  самое  главное!  Страшная  прорубь  осталась
позади.  Кольча-младший, отломав  ветку  от  елки,  хлещет по заду Лысуху  и
Гнедка.  Лошади  берут в  рысь.  Нас с  Алешкой закидывает,  и мы  с  трудом
удерживаемся  на  конях, мы скачем, испуганно ухватившись за гривы и оброти,
потом  уже гарцуем смело, будто  балуясь.  Ребятишки катаются  на  салазках,
останавливаются,  смотрят нам вслед  завидно,  иные парнишки  бегут  следом,
кричат. А мы скачем, а мы скачем! Еще  до дому далеко, еще только в переулок
въехали, но я кричу что есть мочи:
     -- Деда, открывай ворота!
     Алешка тоже что-то блажит.
     Дедушка распахивает ворота, машет, чтобы мы  пригнулись -- иначе сшибет
надбровником ворот.  К великому нашему удовольствию, лошади  на рыси вбегают
во  двор,  и  мы  получаем  сполна   плату  за  все  наши   радости.  Гнедко
останавливается,   за  ним  Лысуха,  и   сначала  я,  затем   Алешка   летим
подшибленными  воронами  через  головы  лошадей в  снег  и барахтаемся  там,
ослепленные, задохнувшиеся.
     Дед с ухмылкой  уводит  лощадей в  теплый двор. Кольча-младший запирает
ворота и хохочет. Бабушка, выглядывая  в чуть оттаявшее кухонное  окно, тоже
беззвучно трясет  головой  и ртом.  И мы начинаем похохатывать, будто и  нам
весело,  да  оно  и на  самом  деле  весело,  по  своей уж воле  и  охоте мы
устраиваем  свалку  посреди  двора  и  являемся домой  так устряпанные,  что
бабушка всплескивает руками: "Да не черти ли на вас молотили?!"
     В  конюшне  раздается визг,  стук  -- это  Лысуха  устраивается, лягает
нашего смирного коня с грозным именем Ястреб.
     --  Я  те,  волчица  ободранная!  --  кричит  Кольча-младший. и  Лысуха
усмиряется.
     Дед еще раз обходит сани, у которых связанные перетягой оглобли целятся
в небо, пинает по заверткам, бросает в одни сани вилы деревянные и железные,
грабли, Привязывает бастрыги,  а в передок  других  саней  вставляет звонкий
топор, который я недавно лизнул, будто сахар, и оставил на нем лафтак языка.
     Все. Надо идти в избу. Кольча-младший обметает голиком катанки, еще раз
сморкается на сторону, и дед делает то же, мы уж следом все повторяем.
     Ужинают  сегодня  рано  и спать  ложатся тоже рано.  Нам  спать  еще не
хочется, но мы послушно лезем на печь.
     -- Не забудешь, дедушка? -- в который раз напоминаю я.
     -- Не-е, -- гудит он снизу.