"Запах сена"


     По сено собираются с вечера. Дедушка и  дядя  Коля, или Кольча-младший,
как его  зовут в  семье, проверяют сбрую, стучат топорищами по саням, что-то
там подвязывают, подтесывают, прикрепляют. Мы с  Алешкой  крутимся во дворе,
чего-нибудь подаем, поддерживаем, но больше находимся  не  у дел -- глазеем.
На нас цыкают, прогоняют с холода домой, но мы не уходим, потому что уходить
никак  нельзя. У нас одна лошадь, саней подготавливается  трое. Старые  сани
вытащили  из-под  навеса.  К ним  пристыла серая,  летняя пыль,  скоробились
сыромятные завертки,  порыжели  полозья.  Вот эти-то сани и колотят  обухом,
проверяют и подлаживают. Все  ясно -- еще две  лошади запрягать. Их приведут
от соседей или родственников.
     Мы  ждем.  Вот  Кольча-младший взял  две оброти,  закинул  их на плечо,
высморкался, подтянул опояску потуже, засвистел и двинулся со двора.
     Мы за  ним. Кольча-младший нас не прогоняет, но и не привечает. Он идет
по  улице,  насвистывает. Концы  холщовой  опояски,  выпущенные  для  форса,
болтаются у него  по бокам,  шапка  на левом  ухе,  чуб  на  правом. Хороший
человек  дядя Кольча-младший, он не прогонит нас домой.  Кольчей-младшим его
зовут оттого, что у бабушки и дедушки было много детей и всем разных имен не
напридумывалось, вот и есть у  нас Кольча-старший и  Кольча-младший.  Но все
выросли, отделились, живут своими семьями, и остались в доме мы с Алешкой да
Кольча-младший, не считая  бабушки  и  дедушки. Мы оба сироты.  У  меня  нет
матери, у Алешки отца. Алешка в нашей семье особый человек -- он глухонемой.
Говорят, остался  он  будто  бы  дома  один --  бабушку  унесло  куда-то.  И
вздумалось  ему  полезть  на угловик,  где стояли тяжелые иконы и  по случаю
какого-то праздника светилась  лампадка. Угловик обрушился. Иконы повалились
на Алешку. И ушибли они его или же  испугался он нарисованных  богов, но все
старухи считали, мол, именно от этого греха Алешка онемел. А отчего он оглох
-- старухи объяснить не могли.
     Алешку все жалеют, я его люблю, и  мы с ним деремся. Сильный он и злой.
Мы то играем, то деремся. Бабушка разнимает нас и мне дает затрещину, Алешке
только пальцем грозит. Никто не  трогает Алешку, кроме меня, потому что он и
без  того "Богом обижен",  а  мне-то  наплеватьПоддаст мне  Алешка, и  я ему
поддам,  потому  что никакой разницы  между  собой и им  я  не вижу. Мы спим
вместе, едим вместе, играем вместе и вот за конями идем вместе.
     Коней  этих,  Лысуху и  Гнедого, Кольча-младший выводит со  двора  дяди
Вани, старшего бабушкиного сына. Мы ждем у  ворот,  Кольча-младший  дает мне
Лысуху. Я подвожу ее к заплоту, взбираюсь на него и уж оттуда, сверху, падаю
брюхом на выгнутую широкую  спину Лысухи. Она поводит левым ухом, недовольно
косит  на  меня  глазом и  норовит  поймать  зубами  за подшитый катанок.  Я
отдергиваю ногу -- шалишь, кобыла, не тут-то было!
     Алешка трусит  впереди  меня на Гнедке и хохочет,  заливается -- весело
дурачку!  Мы спускаемся  по  крутояру  на  Енисей. Кони скользят на облитом,
заледенелом зимнике, скрежещут  подковками.  Алешка  перестает повизгивать и
хохотать, Кольча-младший маячит ему, чтоб он схватился за гриву лошади.
     Кони сами идут к длинной проруби, огороженной елками и пихтами.  Енисей
в огромных  торосах, сверкающих на морозном  солнце,  снежно кругом, остыло,
неподвижно. Прорубь на широкой, заторошенной реке  -- что живой  островок, к
ней охотно и весело трусят кони.