-- Гусаньки, гусаньки! -- плакал я.
     Гуси сбились  в плотный  табунок, вытянув  шеи,  глядели на меня. Вдруг
что-то  зашуршало возле моего бока, я  обмер и, подумав, что  обломился лед,
уцепился за доску и собрался уже заорать, как услышал:
     -- Держи! Держи! -- Мишка приблизился, доску мне сует.
     Доска  доползла  до  воды,  чуть  прогнула  закраек,  раскрошила   его.
Кончиками онемевших  пальцев я держал тесину, звал, умолял, слизывая слезы с
губ:
     -- Гусаньки,  гусаньки... Господи... достояние Твое есмь... Мать-гусыня
поглядела  на  меня,  недоверчиво  гагакая, поплыла к доске.  Все  семейство
двинулось за ней. Возле  доски мать развернулась,  и  я  увидел, как  быстро
заработали ее яркие, огненные лапы.
     -- Ну,вылезай, вылезай! -- закричали ребятишки.
     -- Ша! Мелочь! -- гаркнул Мишка.
     Гусыня, испуганная  криками, отпрянула,  а гусята  метнулись за нею. Но
скоро мать успокоилась, повернулась грудью по течению, поплыла быстро-быстро
и выскочила на  доску. Чуть  проковыляв  от края, она приказала: "Делать так
же!"
     -- Ах ты, умница! Ах, ты умница!
     Гуси стремительно разгонялись, выпрыгивали на тесину и ковыляли по ней.
Я отползал назад, дальше от черной жуткой полыньи.
     -- Гусаньки, гусаньки!
     Уже на крепком льду я схватил тяжелую гусыню на руки,  зарылся носом  в
ее тугое, холодное перо.
     Ребята  согнали гусей  в табунок, подхватили кто которого и помчались в
деревню.
     -- Не  забудьте покорми-ыть! -- кричал вслед нам Мишка.  --  Да в тепло
их, в тепло, намерзлись, шипуны полоротые.
     Я припер домой гусыню, шумел, рассказывал, захлебываясь.  махал руками.
Узнавши, как  я добыл гусыню, бабушка  чуть было ума не решилась и говорила,
что этому разбойнику Мишке Коршукову задаст баню.
     Гусыня орала на  всю избу, клевалась и ничего не  желала есть.  Бабушка
выгнала ее во двор, заперла в стайку. Но гусыня  и там орала на всю деревню.
И выорала свое. Ее отнесли в дом дяди, куда собрали к ней всех гусят.  Тогда
гусыня-мать успокоилась и поела. Левонтьевские орлы как ни стерегли гусей --
вывелись они. Одних  собаки потравили, других  сами  левонтьевские  приели в
голодуху.  С  верховьев  птицу больше не  приносит  --  выше села ныне стоит
плотина самой могучей,  самой  передовой, самой  показательной,  самой...  в
общем, самой-самой... гидростанции.






     Виктор  Астафьев.   Собрание  сочинений  в  пятнадцати  томах.  Том  4.
Красноярск, "Офсет", 1997 г.