коли требовалось кому чего пояснить,  наши односельчане  весь отсчет вели от
своего  торгового заведения, для них  в городе домов и магазинов  главнее не
было.  "А  как  пойдешь  от  нашего ларька, дак  на  праву руку  мост  через
Качу...", "От нашего ларька в гору подымесся, тут  тебе и почта, и нивермаг,
и тиятр недалеко..."
     Возле большого штабеля  бревен, гулко охая,  бил деревянной  колотушкой
Мишка  Коршуков, забивая сухой  березовый  клин в распиленный сутунок, чтобы
расколоть  его  на  поленья --  бадоги. Вообще-то он  был, конечно.  Михаил,
вполне взрослый человек, но  так уж все его звали на селе -- Мишка и  Мишка.
Он нарядно и  даже модно одевался,  пил  вино  не  пьянея,  играл  на  любой
гармошке, даже  с хроматическим строем, слух  шел -- шибко портил девок. Как
можно  испортить живого человека --  я  узнал не сразу, думал, что Мишка  их
заколдовывает и они помешанные делаются, что, в общем-то, оказалось недалеко
от истины  --  однажды  этот самый  Мишка на спор  перешел  Енисей  во время
ледохода, и с тех пор на него махнули рукой -- отчаянная головушка!
     --  Что за  шум,  а драки нету? --  спросил Мишка,  опуская  деревянную
колотушку. В его черных глазах искрились  удаль и  смех, на носу и  на груди
блестел  пот,  весь он  был  в  пленках  бересты,  кучерявая цыганская башка
сделалась седой от пленок, опилок и щепы.
     Мы  рассказали  Мишке  про  гусей.  Он радушным  жестом указал  нам  на
поленья.  Когда мы расселись и сосредоточенно замолкли,  Мишка  снял  шапку,
потряс чубом, выбивая из него древесные отходы, вынул папироску, постучал ею
в  ноготь  --  после  получки  дня  три-четыре  Мишка курил  только  дорогие
папиросы, угощая ими всех без разбору, все остальное время стрелял курево --
прижег папироску, выпустил клуб дыма, проводил его взглядом и заявил:
     -- Погибнут гуси. Надо им, братва, помочь.
     Нам  сразу  стало  легче.  Мишка  сообразит! Докурив  папироску,  Мишка
скомандовал нам следовать за ним, и мы побежали на угор, где строился барак.
     -- Всем взять по длинной доске!
     --  Ну, конечно  же, конечно! -- ликовали  парнишки. -- Как  это  мы не
догадались?
     И вот  мы бросаем доски,  ползем  меж торосов к  припою. Под  козырьком
льдин местами еще холодеют оконца воды, но мы стараемся не глядеть туда.
     Мишка сзади нас. Ему нельзя на доску -- он тяжелый. Когда заканчивается
тесина, он просовывает нам другую, мы кладем ее и снова ползком вперед.
     -- Стоп! -- скомандовал Мишка. --  Теперь надо одному. Кто тут полегче?
--  Он обмерил всех  парней  взглядом, и  его  глаза  остановились  на  мне,
вытрясенном лихорадкой. -- Сымай шубенку! -- я покорно расстегивал пуговицы,
мне хотелось  закричать, убежать, потому что уж очень страшно ползти дальше.
Мишка ждал, стоя  на тесине,  по которой я  уже  прополз, и наготове  держал
другую, длинную, белую,  гибкую. Я опустился на нее животом и  сквозь рубаху
почувствовал, какая она горячая, а под горячим-то трещит лед, а  подо льдом:
"Господи! Миленький! Спаси  и помилуй  люди Твоя... --  пытался я  вспомнить
бабушкину  молитву...  --  Даруя...   сохраняя   крестом  Твоим...  Даруя...
сохраняя... достояние..." -- заклинал и молил я.
     --  Гусаньки, гусаньки! -- звал я, глядя на сбившихся в кучу гусей. Они
отплыли   к  противоположному   от   меня   закрайку  полыньи,  встревоженно
погагакивая. -- Гусаньки, гусаньки... -- не  в силах двинугься дальше -- лед
с тонким перезвоном оседал  подо мной, под доской, беленькие молнии метались
по нему, пронзая уши, лопнувшей струной.