чиликала. В дождь она сидела нахохленная под  листом  лопуха. Ей  было очень
одиноко без птенцов.  Под  листом лопуха  у  нее гнездышко.  Там даже птенцы
зашевелились было, но добралась до них кошка и сожрала всех до единого.
     Мухоловка тихо дремала под  лопухом. С листа катились и катились капли.
Глаза птички затягивало слепой пленкой. Глядя на птичку, и я начинал зевать,
меня пробирало ознобом, губы мои тряслись.
     Я  засыпал  под  тихий, неслышный дождь и думал  о том, что  хорошо  бы
посадить на "моей земле" дерево. Выросло бы оно большое-пребольшое, и птичка
свила бы на нем гнездо. Я закопал бы плоды шипицы под деревом: --  шипица --
дерево ханское, платье  на нем шаманское, цветы ангельски,  когти дьявольски
-- попробуй сунься, кошка!
     В  один жаркий,  солнечный  день,  когда болезнь  моя утихла и мне даже
стало тепло, я пошел за баню и нашел там росточек с коричневым стебельком  и
двумя блестящими листками. Я решил,  что  это боярка,  выкопал и  посадил за
сараем. У меня появилась  забота и работа. Ковшиком носил  я воду из кадки и
поливал саженец. Он держался хорошо, нашел силы отшатнуться от тени сеновала
к свету.
     "Куда это ты таскаешь воду?" -- маячила мне бабушка.
     "Не скажу! Секрет!" -- маячил я ей руками, будто и она была глухая.
     Часами  смотрел я  на  спой саженец.  Мне  он  начинал казаться большой
остроиглой бояркой. Вся  она была густо запорошена цветами, обвита  листвой,
потом на ней уголочками загорались  ягоды с косточкой, крепкой, что камушек.
На боярку прилетала не только мухоловка, но и щеглы, и овсянки, и зяблики, и
снегири, и всякие другие птицы. Всем тут хватит места! Дерево-то будет расти
и расти. Конечно, боярка высокой не бывает, до  неба ей не  достать. Но выше
сеновала она, пожалуй, вымахает. Я вон как ее поливаю!
     Однако  саженец мой пошел  не ввысь, а вширь,  пустил  еще  листья,  из
листьев  -- усики. На усиках маковым  семечком проступили крупинки,  из  них
вывернулись розоватые цветочки.
     К этой поре я уже стал маленько слышать, пришел к бабушке и прокричал:
     -- Баб, я лесину посадил, а выросло что-то...
     Бабушка пошла со мной за сеновал, оглядела мое хозяйство.
     --  Так  вот  ты  где  скрываешься!  --  сказала  она и  склонилась над
саженцем, покачала его из стороны в сторону,  растерла  цветочки в  пальцах,
понюхала и жалостно посмотрела на  меня.  --  Ма-атушка.  --  Я  отвернулся.
Бабушка погладила меня по голове и прокричала в ухо: -- Осенью посадишь...
     И я понял, что это вовсе не дерево. Саженец мой, по заключению бабушки,
оказался дикой  гречкой.  Обидно мне  сделалось. Я  даже ходить  за  сеновал
бросил, да и болезнь моя шла на убыль, и меня уже отпускали бегать и  играть
на улицу с ребятами соседа нашего -- дяди Левонтия.
     Осенью бабушка  вернулась из лесу с большой круглой  корзиной. Посудина
эта была  по  ободья  завалена  разной  растительностью  --  бабушка  любила
повторять, что кто ест луг,  того Бог избавит от вечных  мук, и таскала того
"лугу"  домой  много.  Из-под травы  и корней  сочной  рыбьей икрой краснели
рыжики и  на самом  виду выставлен подосиновик, про  который такая  складная
загадка есть: маленький,  удаленький,  сквозь  землю  прошел, красну шапочку
нашел!
     Я любил пошариться  в  бабушкиной корзине.  Там  и мята, и  зверобой, и
шалфей,  и девятишар, и кисточки  багровой, ровно бы  ненароком упавшей туда
брусники -- лесной гостинец, и даже багровый листик с крепеньким стерженьком