куриной слепоты, ромашки приморщили белые ресницы на желтых зрачках.
     Енисей  тоже  был в тумане, скалы на другом  берегу,  будто подкуренные
густым  дымом  снизу,  отдаленно проступали вершинами  в поднебесье и словно
плыли встречь течению реки.
     Неслышная днем, вдруг обнаружила себя Фокинская речка, рассекающая село
напополам. Тихо пробежавши мимо кладбища, она начинала гуркотать, плескаться
и картаво наговаривать на перекатах.  И чем  дальше, тем смелей и говорливей
делалась, измученная скотом, ребятишками и всяким другим  народом, речка: из
нее  брали  воду на поливку гряд, в баню,  на  питье, на  варево  и  парево,
бродили по ней, валили в нее всякий хлам,  а она как-то умела и резвость,  и
светлость свою сберечь.
     Вот и наговаривает, наговаривает сама с собой, довольная тем, что  пока
ее  не  мутят и не баламутят. Но говор  ее  внезапно оборвался  -- прибежала
речка  к  Енисею,  споткнулась  о  его  большую  воду  и,  как   слишком  уж
расшумевшееся  дитя, пристыженно смолкла. Тонкой волосинкой вплеталась речка
в  крутые, седоватые  валы  Енисея,  и голос ее сливался  с тысячами  других
речных  голосов, и,  капля по капле накопив  силу,  грозно  гремела  река на
порогах, пробивая путь к студеному морю, и растягивал Енисей светлую ниточку
деревенской незатейливой речки на  многие тысячи верст, и как бы живою жилой
деревня наша всегда была соединена с огромной землей.
     Кто-то  собирался  плыть в  город  и сколачивал салик  на Енисее.  Звук
топора возникал на берегу,  проносился поверх, минуя спящее село, ударялся о
каменные обрывы  увалов  и, повторившись  под ними,  рассыпался многоэхо  по
распадкам.
     Сначала бабушка, а  за нею я пролезли меж мокрых от росы жердей и пошли
по распадку вверх  на увалы. Весной  по  этому распадку рокотал  ручей, гнал
талый снег,  лесной хлам  и камни в  наш  огород, но летом  утихомирился,  и
бурный его пугь обозначился до блеска промытым камешником.
     В  распадке  уютно  дремал  туман,  и  было  так тихо, что  мы  боялись
кашлянуть.  Бабушка держала меня за руку  и все крепче, крепче  сжимала  ее,
будто   боялась,   что   я   могу   вдруг   исчезнуть,  провалиться   в  эту
волокнисто-белую  тишину.  А я  боязливо  прижимался к ней, к  моей  живой и
теплой бабушке.  Под ногами шуршала мелкая  ершистая  травка.  В ней желтели
шляпки маслят и краснели рыхлые сыроежки.
     Местами мы пригибались,  чтобы пролезть под наклонившу- юся сосенку, по
кустам переплетались камнеломки, повилика, дедушкины кудри.  Мы запугивались
в  нитках цветов, и тогда  из белых чашечек выливались мне за воротник  и на
голову студеные капли.
     Я вздрагивал,  ежился,  облизывал  горьковатые  капли  с  губ,  бабушка
вытирала  мою  стриженую  голову ладонью  или  краешком  платка и  с улыбкой
подбадривала,   уверяя,   что   от   росы   да   от   дождя   люди    растут
большие-пребольшие.
     Туман  все плотнее  прижимался к  земле, волокнистой  куделею  затянуло
село,  огороды  и палисадники,  оставшиеся внизу.  Енисей  словно  бы  набух
молочной  пеною, берега и сам он заснули, успокоились  под непроглядной, шум
не пропускающей мякотью. Даже  на  изгибах Фокинской  речки появились  белые
зачесы, видно сделалось, какая она вилючая.
     Но  светом  и  теплом  все  шире разливающегося  утра тоньше  и  тоньше
раскатывало туманы, скручивало их  валами в распадках, загоняло  в  потайную
дрему тайги.