-- вот что такое ты. И если в колебаниях и переменах ты ощутишь себя ветвью,
неотторжимой  от оливы,  то и у перемен  окажется вкус вечности. Все  вокруг
тебя  обретет   незыблемость.  Вечен  говорливый  родник,  утолявший   жажду
праотцев,   вечны  сияние  глаз  улыбнувшейся  тебе  возлюбленной  и  ночная
свежесть.  Время покажется тебе не продавцом песка, пускающим все прахом, --
жнецом, увязывающим тугой сноп.

II

     С самой высокой башни крепости вижу: не нуждаются в жалости страждущие,
упокоившиеся  в  лоне Господа  и носящие  по  ним траур.  Усопший, о котором
помнят, живее и  могущественней живущего. Вижу смятенье живущих  и сострадаю
им.
     Их я хочу исцелить от тоски и безнадежности.
     Сострадаю тому,  кто открыл  глаза  в праотеческой тьме  и поверил, что
кровом ему Божьи звезды, и догадался вдруг, что он в пути.
     Я запрещаю расспрашивать его, ибо знаю:  нет ответа, который истощил бы
любопытство. Вопрошающий отверзает бездну.
     Глубины сердца ведомы мне, и знаю: избавив вора от нищеты, я не избавлю
его  от  желания  воровать,  и  осуждаю   беспокойство,  толкающее  вора  на
преступление. Он заблуждается, думая,  что зарится  на  чужое золото. Золото
светится, как  звезда. Любовь, пусть даже не ведающая,  что  она  -- любовь,
нуждается только  в свете,  но не в силах человеческих присвоить  себе свет.
Мерцание завораживает вора, и он совершает кражу за кражей, подобно безумцу,
что  ведро за ведром вычерпывает черную воду  родника, чтобы схватить  луну.
Вор крадет и в мимолетное пламя  оргий швыряет прах  уворованного.  И  снова
стоит в темноте  за углом, бледный, словно перед  свиданием,  неподвижный из
страха спугнуть, надеясь, что именно здесь он отыщет однажды то, что  утолит
его жажду.
     Отпусти  я его  на свободу, он снова  будет служить  своему божеству, и
завтра же моя стража,  если я пошлю  ее подстригать  деревья,  схватит его в
чужом саду: с колотящимся сердцем он ждал улыбки фортуны.
     Но его первого я укрою своей любовью, потому что усердия у него больше,
чем  у благоразумного  в  его  лавке.  Я строю  город.  Мою крепость я решил
заложить  здесь.  Я  хочу остановить идущий караван. Он был семечком в русле
ветра. Ветер расточает семена кедра как аромат. Но я встаю на пути ветра.  Я
укрываю семя землей, чтобы  во славу  Божию  поднялись  и оделись  смолистой
хвоей кедры.
     Любви нужно найти себя.  Я спасу того, кто полюбит существующее, потому
что такую любовь возможно насытить.
     Только поэтому я затворяю  женщину в доме мужа  и велю бросить камень в
неверную. Мне ли не знать томящей ее жажды? Словно в открытой книге, читаю я
в  сердце той, что в вечерний час, сулящий чудеса, оперлась на перила: своды
небесного моря сомкнулись над ней, и собственная нежность -- палач для нее.
     Как ощутим для меня ее трепет; рыбка  трепещет на песке и  зовет волну:
голубой плащ всадника. В ночь бросает она свой зов. Кто-то по
     явится  и  ответит.  Но тщетно она  будет перебирать плащи, мужчине  не
насытить  ее. Берег, ища обновления, призывает морской прилив, и волны бегут
одна за другой. И  одна  за  другой исчезают. Так зачем потворствовать смене
мужей: кто любит лишь утро любви, никогда не узнает встречи.