-- Сейчас ты поймешь, что для человека главное, -- сказал мне отец.
     И вот я опять у него в седле.
     Мы ехали, а солнце, совершая  дневной  путь,  казнило виновную, иссушая
кровь,  слюну,  пот  молодого  тела.  Выпило  оно  и  влажное  сияние  глаз.
Опускалась ночь с мимолетным своим милосердием, когда мы с отцом подъехали к
порогу запретной равнины.  Там,  на темной скале, белела нагота юного  тела,
словно гибкий стебель в разлуке с питающей влагой вод, так весомо молчащих в
земных  глубинах. Переплетя  руки,  точь-в-точь лоза,  уже потрескивающая  в
пламени, -- виновная взывала к милосердию Господа.
     -- Послушай ее, она говорит о  главном, -- сказал отец.  Но я был мал и
потому малодушен.
     -- Как она мучается! -- сказал я. -- Как ей, наверное, страшно...
     -- Мучается и страшится стадо, укрытое в хлеве, -- ответил отец. -- Она
превозмогла эти две болезни и теперь постигает истину.
     Я вслушался в ее плач. Затерянная в бескрайней ночи, она молила о свете
лампы, о стенах  дома вокруг  нее,  о  плотно запертой двери.  Одна  посреди
безликой Вселенной,  звала  ребенка, которого целовала перед  сном и который
был  для  нее средоточием этой Вселенной. Во власти любого прохожего, здесь,
на  пустынной  равнине,  славила  знакомые,  успокоительные  шаги  мужа,  он
вернулся  к вечеру  домой и поднимается по ступеням. Праздная,  затерянная в
беспредельности,  молила  вернуть ей будничные тяготы, без которых наступает
несуществованье: шерстяную кудель для пряжи, грязную миску, чтобы ее вымыть,
ребенка, чтобы уложить его спать, ее собственного ребенка,  а не чужого. Она
взывала к спасительной надежности дома. Она молилась, и ее молитва сливалась
с вечерней молитвой всей деревни.
     Голова осужденной  поникла, и отец  посадил  меня  к  себе в седло.  Мы
помчались.
     -- Вечером в шатрах ты услышишь ропот и возмущение моей жестокостью, --
сказал он мне. -- Но я вобью им обратно в глотки их жалкое возмущение: я кую
человека.
     Я знал, мой отец добр.
     И вот что он говорил:
     -- Я хочу, чтобы они любили  говорливые родники, ровную зелень  ячменя,
укрывшую  растрескавшееся от  зноя  поле.  Хочу, чтобы  славили  сменяющиеся
времена  года.  И  созревали  сами,  подобно   плодам,  благодаря  тишине  и
неторопливости. Пусть они долго носят траур и помнят своих усопших: медленно
перетекает  наследие  одного  поколения к  другому, и я  не хочу,  чтобы мед
расточился  в пути. Я хочу, чтобы каждый ощутил себя  ветвью большого дерева
-- щедрой  оливы. Ветвью,  которая  ждет.  Тогда каждому станет понятно, что
колеблет  его  мощное  дыхание Господа,  словно ветер,  испытующий  древо на
прочность. Господь ведет их вперед и поворачивает вспять: из тьмы к рассвету
и  от рассвета опять в потемки, к  лету от зимы и от  зимы к лету, от нивы к
зерну в житнице, от юности к старости, а от старости вновь к младенцам.
     Исследуя последовательность, изучая отличия, что узнаешь ты о человеке?
О дереве? Семечко, росток, гибкий ствол, твердая древесина -- это ли дерево?
Чтобы  понять, не члени. Сила, мало-помалу сливающаяся с  небом, -- вот  что
такое  дерево.  Таков  и ты, дитя мое,  человек. Бог  Рождает тебя,  растит,
полнит то желаниями, то сожалениями, то радостью, то горечью, то гневом,  то
готовностью простить, а  потом возвращает  в  свое  лоно. Но ты  не вот этот
школьник, и не этот супруг, не вот это дитя, и не этот старец. Осуществление