Когда храм выстроен, я любуюсь храмом и не вижу камней.
     ...Господи,  я  стал  стариком,  во мне  слабость  дерева, чувствующего
близость  зимы. Я устал от моих врагов, моих друзей. Меня тяготит мысль, что
я принужден и убивать, и исцелять  разом, ибо ты, Господи, вменил мне в долг
превозмочь все противоречия, что сделали столь жестокой мою судьбу. Принудил
меня  подниматься  от  одной  бездны  вопросов  к  другой  ради  того, чтобы
приникнуть к Твоему молчанию, Господи!
     Господи,  прошу  Тебя, пусть я  догоню возлюбленного моего  врага,  что
покоится на севере  от моего царства, и геометра, моего единственного друга,
--  я, который  --  увы! -- уже перешел  перевал и оставил за перевалом свое
поколение, словно на противоположном склоне горы.  Пусть  мы  станем  едины,
Господи, во  славу  Твою,  заснув  в  раскрытой  ладони  песков,  где я  так
неустанно трудился.

CCXIV

     Удивительно мне твое пренебрежение к земле. Ты ценишь лишь произведения
искусства:
     -- Как  неотесан  твой друг, как ты можешь дружить с ним? Как  выносишь
его недостатки? Терпишь запах? Я знаю только одного человека, который был бы
достоин тебя...
     И дереву ты сказал  бы:  "Для чего  ты  опускаешь корни в навоз?  Чтить
можно только цветок и плод".
     Но я живу только тем, что преображаю. Я  -- путь,  кладь, повозка. А ты
бесплоден и подобен смерти.

CCXV

     Неподвижно  стоите  вы, ибо,  уподобившись  кораблю,  что,  причалив  к
пристани, расцветил  причал  привезенными  грузами --  золотой  парчой, алым
перцем, слоновой костью,  -- к нам причалило  само  солнце  и заливает медом
света пески, начиная день. Вы застыли  в неподвижности, дивясь краскам зари,
что играет над холмом, прячущим колодец. Неподвижны верблюды,  неподвижны их
тени-великаны.  Ни один верблюд не шевельнется, они знают: скоро дадут пить.
Но пока все застыло в ожидании. Воды  еще не дают. Еще  не принесли огромные
кувшины. И, уперев в бока руки, ты вглядываешься вдаль и  спрашиваешь: "Чего
они там замешкались?"
     Те, что спускались в нутро колодца и освобождали его от песка, отложили
лопаты в сторону и скрестили на груди руки. Они улыбнулись, и ты понял: вода
есть. Что такое человек в пустыне, как  не слепой  щенок,  что, тычась, ищет
материнский сосок?  Успокоился и  ты и  улыбнулся.  И  погонщики улыбнулись,
глядя на  твою  улыбку Все вокруг улыбнулось -- залитые солнцем пески,  твое
лицо,  лица  твоих  помощников и, похоже,  твои  верблюды,  там, внутри, под
ворсистой корой,  ибо  ведомо и  им, они скоро напьются, а пока,  предвкушая
наслаждение,  они застыли  в неподвижности. Пора рассвета сродни редкостному
мигу  в   открытом  море:  прорвалась  завеса  туч  и   хлынуло  солнце.  Ты
почувствовал  вдруг, как близок Господь, и не ведаешь сам -- почему,  видно,
от щедрот расточаемой вокруг  благодати (благодать источает и живой колодец,
в  пустыне колодец всегда подарок, ожидаемый  всегда  и  всегда  нежданный),
видно, от блаженного предвкушения  воды, ощущая  его,  вы  и замерли  пока в