стол, за который садится пировать солнце.
     Каждое утро  я видел, как просыпалось  это  дерево -- все, от  ликующих
листьев до  искривленных корней. Крона его была переполнена птицами. С зарей
они пробуждались и начинали  петь.  Но стоило показаться солнцу, как дерево,
словно добрый  пастырь,  отпускало  своих  обитательниц в небо;  дерево-дом,
дерево-замок, опустевший до вечерней зари...
     Поэт говорил, а мы вдруг ощутили, как долго  нужно смотреть на деревья,
чтобы  они проросли  и  в  нас. И  каждый  позавидовал  сердцу, отягощенному
птицами и листвой.
     -- Когда же, -- спрашивали меня воины,  --  кончится наконец война? Нам
тоже есть о чем подумать. Мы тоже хотим найти себя...
     Случалось, что  мои воины ловили лисенка, и он соглашался брать пищу из
рук,  и  его  из рук  кормили.  Случалось,  из  рук кормили  газель, которая
снизошла до жизни  в неволе. День ото дня моим  воинам становилось дороже их
сокровище:  как радовала  их солнечная  шкурка,  шалости  и  голод  лисенка,
настоятельно требующего от них усердия. Они жили тщетной иллюзией, веря, что
зверек нуждается в них, что его создала, вскормила и питает их любовь.
     Но приходил день, и  лисенок, который любил только свою пустыню, убегал
к ней, и пустыней становилось  человеческое сердце. Я видел, как посланный в
засаду воин погиб, потому что  ему  не захотелось защищаться.  Нам  принесли
весть о его гибели, и мне вспомнились загадочные слова, какими он ответил на
утешения  товарищей  после  бегства его лисенка,  -- ему советовали  поймать
другого,  а он ответил:  "Нужно слишком много  терпения не для  того,  чтобы
поймать, для того, чтобы любить его".
     Они  устали  от лисят и газелей,  когда  поняли,  что тратиться  на них
бесполезно,  потому что лисенок  любит пустыню, но ни пустыня, ни лисенок не
нуждаются в человеке.
     --  У  меня три сына, --  говорил мне один из них, -- они  растут, а  я
ничему  не научил  их. Ничего им не  передал. Что останется  от  меня  после
смерти?
     Укрывая  всех  моей  молчаливой  любовью,  я  смотрел,  как  моя  армия
истаивает  среди песков, подобно потоку, рожденному  грозой. У такого потока
нет надежного русла,  и он умирает бесплодным, не перевоплотившись дорогой в
дерево, траву, хлеб для деревень.
     Ради  блага  моего  царства мои воины  хотели перевоплотиться в  оазис,
украсить мой  замок новым отдаленным владением, чтобы,  рассказывая  о  нем,
можно было прибавить:
     --  Сколько  прелести придают ему зеленеющие  на Юге пальмы, наши новые
пальмовые рощи и деревни, где режут слоновую кость...
     Да, мы завоевали оазис,  но ни для кого  он не сделался домом, и каждый
теперь мечтал об одном:  вернуться. Исчезло единое царство, оно разделилось,
дробность мира затуманила его облик.
     --  Для  чего нам чужой оазис? Что он нам  прибавит?  Чем  обогатит? --
роптали они. -- Для чего  он нам в деревне, куда мы  вернемся и где проживем
до старости? Он для тех, кто поселится в нем, будет собирать инжир и стирать
белье в торопливом ручье...

XI

     Они не правы,  но я ничего  не могу поделать. Угасает  вера, и  умирает