дорогу к жизни, к чайнику, к запертому дому, к ребенку, лежащему у груди. Не
понимая, что плачет о времени, которое будет течь  сквозь нее бесплодно, как
песок в песочных часах.
     Вот на порог дома вышла, улыбаясь, женщина. Я посмотрел на нее, и она в
ответ улыбнулась еще счастливее, радуясь, верно,  тому, что наконец  укачала
ребенка,  сварила  вкусный  суп,  или  просто  вернулась  домой,  или  своей
свободной   минутке.  Я  прохожу  мимо  знакомого  сапожника  без  ноги.  Он
старательно   расшивает   золотом  бархатные   туфельки,  и,  хотя   у  него
давным-давно нет голоса, я понимаю, что он поет.
     -- Чему ты так рад, сапожник?
     Но не вслушиваюсь в  ответ, зная, что он ошибется, сказав о  полученных
деньгах, скором ужине или отдыхе.  Он не  знает, что счастлив, истратив себя
самого на раззолоченные туфельки.

VII

     И вот что я еще понял: ошибается обыватель, веря  в незыблемость покоя,
защищенного  стенами дома, -- любой из  домов в опасности. Храм, построенный
на вершине горы, обдувает северный ветер, унося песчинку за песчинкой, и вот
он уже похож на изношенный форштевень и идет ко дну. Храм в пустыне осаждают
пески  и  мало-помалу  возьмут  над ним верх.  Рано  или  поздно  ты увидишь
пустынную  гладь,  сомкнувшуюся  над  остатками  твоих  построек.  Все,  что
строишь,  -- в  опасности. В опасности и  мое царство. Я  построил его своей
любовью из домов, овец, гор  и коз, но если не будет меня, его  средоточия и
творца, царство исчезнет, и останутся опять только горы, дома, козы и овцы.
     Дробность вместо целостности, материал, ждущий нового ваятеля. И придут
племена  из пустыни  и  построят другое  царство. Любя всем  сердцем  другую
картину, они придут и по-новому расположат древние буквы в книге.
     Ведь  и я поступил  точно так же.  Я не устану  славить вас, горделивые
ночи моих военных походов. Раскинув на бесплодных песках треугольный лагерь,
я поднимался на холм, ждал темноты и смотрел на темный треугольник внизу, --
треугольник чуть больше деревенской площади, где  я разместил  своих воинов,
верблюдов и оружие,  -- смотрел и думал о  его уязвимости. В самом деле, как
жалка  эта  горстка полуголых  людей под голубыми шатрами: им грозит  ночной
холод,  уже  заморозивший звезды, грозит  жажда, ибо воды  в бурдюках должно
хватить на девятидневный путь до колодца, грозят песчаные бури, неистовством
похожие на  бунт,  грозят сабельные удары, от  которых плоть, как перезрелый
гранат, истекает алым соком. И человек уже ни на что не годен. Как жалки эти
голубые  полотняные шатры, которые не  стали  прочнее  от спрятанной  в  них
стали, которые стоят без защиты на запретной для них земле!
     Но что  мне  до уязвимости?  Я связал их  всех в один  узел  и  спас от
рассеяния  и  погибели.  Построив свой  треугольник в ожидании  ночи, я  уже
отъединил их от  пустыни. Мой лагерь сжат, как кулак. Я видел: так защищался
кедр от бесплодных утесов, спасая от гибели зеленеющие  ветви. Кедр не спит,
день и ночь он ведет  борьбу, оборачивая в глубинах ствола себе на пользу те
же самые частички враждебного мира,  которые  могут послужить  его погибели.
Кедр растит  себя каждую  секунду.  И каждую секунду я  укрепляю  свой  дом,
заботясь  о  его  долговечности.  Из  дробности,  которую  развеяло  бы одно
дуновение,  я сложил треугольник,  прочностью  равный башне  и неизменностью
форштевню. Опасаясь, как  бы мой лагерь не погрузился в сон и не растворился