истирающая его плоть в прах. Что я верну Господу после его смерти?
     Горе, когда разбивается сосуд,  не успевший наполниться. Смерть старика
похожа  на чудо, он истратил жизнь и себя  на  труды,  он ушел в землю, а на
земле благоухают плоды его труда -- в земле лежит сработавшееся орудие. Но я
видел, как  умирают дети моего народа, -- они умирали молча,  задыхаясь, они
прикрывали глаза, удерживая пушистыми ресницами меркнущий в зрачках свет.
     "У Ибрагима  умирает ребенок",  -- услышал я. Медленно проскользнул  я,
никем не замеченный, в дом Ибрагима, зная, что  молчаливая любовь понятна  и
через завесу слов. Никто не обернулся, все вслушивались в шаги смерти.
     Если  в доме говорили,  то шепотом, если ходили,  то бесшумно, словно в
нем поселился кто-то очень пугливый, готовый  исчезнуть  при тишайшем звуке.
Не касались дверей, не открывали и  не закрывали их,  словно в доме трепетал
слабый огонек на текучей поверхности масла. Я посмотрел на ребенка и  понял,
что он  мчится  где-то далеко-далеко, понял  по  учащенному дыханию и сжатым
кулачкам, вцепившимся  в горячку, уносящую  его  от нас  галопом,  по упрямо
закрытым  глазам, не  желающим  ни  на  что смотреть. Все  вокруг  старались
залучить его обратно и приручить, как приручают дикого лесного  зверька. Ему
подставили чашку с  молоком и,  затаив дыхание, ждали:  вдруг  вкусный запах
остановит  его, ему  захочется  молока  и  он напьется.  Тогда  можно  будет
заговорить с ним, как заговаривают с ланью, лизнувшей ладонь.
     Но он был  по-прежнему невозмутим и  серьезен. И если хотел чего-то, то
вовсе не молока.  Тогда старые  женщины тихо-тихо, будто приманивая голубку,
запели его любимую песню о  девяти звездах, купавшихся  в роднике, но он уже
так далеко ушел, что не услышал. Ушел и  даже не обернулся. Смерть принудила
его к вероломству. И  его  умоляли  о  прощанье,  беглом  дружеском взгляде,
который   бросает  путник,  не   замедляя  шаг...   о   каком-нибудь   знаке
признательности. Его поворачивали с боку на  бок,  вытирали  потное  личико,
уговаривали попить воды, пытаясь во что бы то ни стало разбудить от смерти.
     Я собрался уходить, а они раскидывали все новые и новые ловушки,  чтобы
заманить малыша  в  жизнь.  Но  как  легко  малыш  обходил  все  силки!  Ему
протягивали игрушку, чтобы зачаровать его счастьем, но когда она оказывалась
слишком близко, маленькая ручка отстраняла  ее, как  отстраняют  ветку, если
она мешает скачке.
     Я побыл с ними.  Мне  пора было  уходить. Этот дом лишь одна  из минут,
одна  из свечей, одна из крупиц жизни моего города. Ребенка окликнули, и  он
нечаянно  улыбнулся,  отозвался  на  оклик.  И  опять  отвернулся  к  стене.
Присутствие малыша  стало  невесомым  присутствием  птицы...  Я  оставил  их
творить  тишину,  которая,  может быть,  поможет приручить ребенка,  который
уходит в смерть.
     Я  шел вдоль  узкой улочки.  Я слышал,  как за дверьми бранят служанок.
Дома приводили  в  порядок, собирая  необходимое,  чтобы безопасно переплыть
ночь. Мне  не было  дела,  справедливо или нет  бранят  их.  Я слушал  голос
усердия.  А чуть дальше,  у  колодца,  уткнувшись  лицом в ладошки,  плакала
маленькая девочка. Я ласково погладил  мягкие  волосы  и повернул  ее к себе
личиком, но  не спросил,  какое  у  нее горе, понимая, что этого она  еще не
знает. Горюют всегда об одном -- о времени; которое ушло, ничего по себе  не
оставив, о даром ушедших днях. Когда плачут о потерянном браслете,  плачут о
времени, заблудившемся неведомо где; когда оплакивают умершего брата, плачут
о времени, которое больше ничему  не  послужит.  Девочка, повзрослев,  будет
горевать  об  ушедшем возлюбленном,  не  понимая, что  оплакивает  утерянную