жизнь. Дом -- средство, и ничего  больше. "Необходимость", -- говорят  они о
доме и  озабочены  не  домом,  а  его удобством.  В доме они  обогащаются. И
умирают  нищими,  не  оставив после  себя ни  расшитых пелен,  ни  золоченой
утвари,  сложенной в  трюме каменного корабля. Их понуждали к трате,  а  они
захотели, чтобы их обслуживали. Они ушли и оставили после себя пустоту.

     С такими  мыслями бродил  я среди  людей  моего  народа  тихим вечером,
который всех отпустил на свободу, и смотрел, как они  сидят на пороге жалких
лачуг в измятой ветхой одежде, отдыхая после пчелиного усердия дня. Но думал
я не о  них --  о душистом меде, который они все вместе  собрали сегодня.  Я
остановился и  посмотрел  на одного  из них  --  слепого старика калеку. При
малейшем движении  он кряхтел, словно  старое кресло, на вопросы  отвечал не
сразу, потому что прожитые  годы  затуманили для  него  смысл  слов. Но  тем
осмысленней, тем проникновенней веяло от него работой, на которую он положил
жизнь,  веяло  от узловатых рук,  от дрожащих  пальцев  --  работой  уже  не
вещественной, но  ставшей  благоуханным  ароматом.  Благодаря ей  он чудесно
отъединялся  от  своей  коснеющей  плоти,  становясь   все  счастливее,  все
неуязвимей.  Нетленнее. И, приближаясь к смерти, чувствовал не ее  леденящее
дыхание, а дрожь мерцающих звезд у себя в руках...
     Всю  свою жизнь они  трудились ради  бесполезной роскоши, тратя себя на
нетленность  вышивки...  малая их  часть  истратилась  на  полезное,  а  все
остальное  --  на  оттачивание  рисунка,  совершенствование формы,  чеканку,
ненужную серебру. Все это  ничему  не служит, а только вбирает  отданную  им
жизнь и живет дольше человеческой плоти.
     Медленными  шагами шел я вечером среди людей моего народа,  укрывая  их
своей молчаливой  любовью. Я тревожился лишь за тех,  кого снедал бесплодный
огонь, а значит, и тоска: за поэта, влюбленного в поэзию и не написавшего ни
строки, за женщину, влюбленную в любовь и  не умеющую выбрать, -- она лишена
возможности  стать собой. И понял: они излечатся,  если я подарю им  то, что
вынудит их выбирать, жертвовать собой и забывать обо всей Вселенной. Любимый
цветок --  это  прежде всего отказ от всех  остальных цветов.  Иначе  он  не
покажется самым прекрасным. То же самое и с делом, на которое тратишь жизнь.
Когда безрассудный  упрекает старуху за вышиванье, понуждая ее  ткать, -- он
потворствует небытию, а не созиданию. Я иду  по своему раскинутому в пустыне
лагерю.  Потихоньку, незаметно  и  не  спеша  все  обретает  в  нем  форму и
вызревает,  и  я чувствую  вместе с  запахом  дыма  и пищи  аромат  молитвы.
Временем питаются плод, вышивка и цветок для того, чтобы родиться и быть.
     Подолгу  бродил я  по лагерю и понял: не добротная  пища облагораживает
царство -- добротные потребности  жителей и усердие их в трудах. Не получая,
а  отдавая,  обретаешь благородство. Благородны  ремесленники, о  которых  я
говорил, они не  пожалели  себя, трудясь денно и нощно,  и  получили  взамен
вечность, избавившись от  страха смерти. Благородны воины: пролив кровь, они
стали опорой  царства и уже  не умрут.  Но не облагородишься,  покупая  себе
самые прекрасные  вещи у  лавочников и любуясь всю жизнь только безупречным.
Облагораживает  творчество.  Я  видел  вырождающиеся  народы: они  не  пишут
стихов, они их читают,  пока рабы обрабатывают для них землю. Скудные  пески
Юга из года в год  взращивают племена, жаждущие жить, --  наступает  день, и
эти  племена завладевают мертвыми  сокровищами мертвого  народа.  Я не люблю
людей  с  омертвелым  сердцем.  Тот, кто не  тратит себя, становится  пустым
местом. Жизнь не принесет ему зрелости. Время  для него  --  струйка  песка,