она выходила на одну минуту в соседнюю комнату, и продолжал творить.
   - Одержимый, - сказала сама себе  Шура,  отметав  сумасшедший  взгляд
художника. - Точно, одержимый. Голую бабу увидел  и  бежать!  Нормальный
мужик бы обрадовался, а этот схватил кисти и вперед. Одержимый...
   - Давай раствор! Быстро! - крикнул Темлюков. -  Там  в  синем  ведре.
Сюда. Чего ты копаешься.
   Сохнет. Быстро, мать твою.
   Шура сперва опешила. Так он с ней  ни  разу  не  говорил.  Но  тонким
бабьим чутьем поняла, что обижаться не время, надо исполнять,  и  подала
ведро с раствором.
   - Теперь тот угол  намочи.  Не  копайся.  Сохнет,  мать  твою!  Дверь
закрой. Сквозит. Сквозняк убери.
   Что, оглохла? Живей.
   Шура закрыла дверь. Метнулась к ведерку с водой  И  принялась  мочить
указанное место.
   Темлюков с горящими глазами шел по доскам лесов, открывая  фигуру  за
фигурой. Он уже десять  часов  не  отходил  от  стены.  Шура  предлагала
остановиться на обед, перекусить. Но Темлюков не слышал.
   Он требовал то банку с краской, то  ведро  с  купоросом,  то  большую
мягкую  щетку.  Иногда  Шура  не  понимала  значения  коротких  приказов
мастера: в такой операции она ассистировала впервые. Тогда Темлюков  сам
бросался за ведром, тряпкой  или  нужной  краской.  Но  чем  дольше  шла
работа, тем понятнее для девушки становился  язык  художника.  Скоро  ей
стало достаточно и  одного  жеста.  Со  стороны  могло  показаться,  что
мужчина и женщина исполняют на лесах какой-то  магический  танец,  смысл
которого понятен только посвященным.
   На улице давно стемнело. Отяжелевшие от молока  Воскресенские  коровы
вернулись в свои стойла.
   В сельских окошках понемногу гас свет. А Константин Иванович  работал
и работал. У Шуры уже стали под" нашиваться ноги, когда она  в  тысячный
раз бежала по лесам исполнять очередную просьбу. В глазах плыли  красные
круги. Она держалась из последних сил.
   К рассвету Темлюков закончил фреску. Он бросил  кисть  вниз,  лег  на
доски лесов, свесив одну  ногу,  и  уснул.  Шура,  шатаясь,  добрела  до
школьного мата маэстро и, коснувшись его, отключилась.
   В десять утра Николай Лукьянович, закончив  часовое  совещание  своих
служб, зашел в клуб и, удивившись тишине,  принялся  искать  московского
живописца. Подошел к  стене  и  обомлел.  Сквозь  козлы  и  доски  лесов
светилась и мерцала огромная фреска.
   Клыков нутром почувствовал, что ничего подобного он в жизни не видел.
Перед ним предстало не  декоративное  украшение,  не  картина,  а  вихрь
дикой, поющей, вольной природной жизни. Фигуры не застыли в хороводе,  а
двигались. От них шла энергия  первобытной  силы.  И  неизвестно  откуда
бралось это  внутреннее  свечение.  Ни  одной  яркой  краски,  ни  одной
красивой, в понятиях Клыкова, вещи нарисовано на  стене  не  было.  Тона
мягкие,  даже  несколько  жухлые,  но  свет  так  и  пробивался   сквозь
штукатурку. Самого костра Темлюков не нарисовал.  Блики  и  отблески  на
фигурах так сильно передавали танец огня, что, казалось, и костер  есть,
и пламя есть, только скрыто за хороводом.
   Сперва увиденное  ошарашило  и  испугало  председателя,  но,  постояв