носильщик втащил в купе багаж, а через минуту появился и пассажир.
     - Приношу  мои  глубочайшие извинения,  но  я  вынужден  нарушить  ваше
одиночество, - обратился он к Латимеру по-английски.
     Это  был  полный,  нездорового вида  человек  лет  пятидесяти пяти.  Он
повернулся,  чтобы расплатиться с носильщиком,  и Латимеру сразу бросилось в
глаза,  как  смешно сидят  на  нем  брюки  -  сзади он  удивительным образом
напоминал слона. Когда же Латимер разглядел своего попутчика как следует, то
забыл  об  этой  смешной черте.  У  того  было  сильно опухшее -  не  то  от
обжорства,  не то от пьянства -  лицо с  маленькими слезящимися голубенькими
глазками,   под   которыми  набухли  мешки.   Нос   был  большой,   какой-то
неопределенной формы,  точно  резиновый.  Наибольшее впечатление производила
нижняя часть лица.  Бледные распухшие губы кривились в  какой-то  вымученной
улыбке,  приоткрывая ослепительно белые вставные зубы. И слезящиеся глаза, и
сахарная улыбка придавали лицу  такое выражение,  будто бы  вы  имели дело с
невинным страдальцем,  безропотно сносящим все выпавшие на его долю мучения.
Мстительная судьба,  обращаясь с  ним несправедливо и  жестоко,  все-таки не
уничтожила в  нем Веры в  доброту человеческую -  короче,  так мог улыбаться
только возведенный на костер мученик.  Этот человек чем-то напомнил Латимеру
знакомого священника, который был лишен сана за растрату церковных денег.
     - Раз место свободно, - сказал Латимер, - ни о каком нарушении не может
быть и речи.
     Слушая,  как трудно и часто дышит этот человек, Латимер подумал, что он
наверняка страдает одышкой и, значит, будет во сне храпеть.
     - Как вы хорошо сказали!  - воскликнул незнакомец. - В наши дни столько
недобрых людей, которые совсем не думают о других! Осмелюсь спросить, далеко
едете?
     - В Софию.
     - Чудесный город,  чудесный.  А я до Бухареста.  Надеюсь, друг другу не
помешаем.
     Латимер ответил,  что тоже надеется на это.  Он никак не мог определить
кто этот толстяк.  По-английски он вроде бы говорил правильно, но с каким-то
ужасным вульгарным акцентом,  точно рот у него был набит кашей.  Кроме того,
начав фразу,  он,  казалось,  собирался закончить ее  на более привычном для
него французском или немецком. Видно было, что он учился языку по книгам.
     Достав из  небольшого чемодана,  какой  обычно берут с  собой в  дорогу
атташе,  пижаму,  толстые шерстяные носки  и  потрепанную книжку в  бумажной
обложке,  толстяк положил их  на  верхнюю полку Латимер заметил,  что книжка
была на французском и называлась "Жемчужины мудрости на каждый день".  Затем
толстяк вытащил из кармана пачку тоненьких греческих сигарок.
     - Вы  не  возражаете,  если я  покурю?  -  сказал он,  протягивая пачку
Латимеру.
     - Сделайте одолжение. Благодарю вас, но мне сейчас курить не хочется.
     Поезд  набирал  скорость Латимер  снял  пиджак  и  лег  поверх  одеяла.
Толстяк, взявшийся было за книгу, вдруг отложил ее и обратился к Латимеру.
     - Когда  проводник сказал мне,  что  я  еду  вместе с  англичанином,  я
подумал, как это чудесно.
     - Вы очень добры.
     - Поверьте, я говорю от всей души.
     Дым ел ему глаза, и он промокал навертывавшиеся слезы шерстяным носком.
     - Очень глупо делаю, что курю - сказал он, точно жалуясь кому-то - да и