Дивей. - От веры сердце пылать должно, а тебя  лихорадит,  трясет.  Дрожишь,
аки лист осиновый... Егда на Корсунь собирался, не ты ли  Перуну-богу  требы
клал да клялся оружьем своим? А верил ли ты?
   Нахмурился великий князь, будто столб, стоймя стоит. Дивей  же  бьет  его
словом, ровно палицею, а из струн гусельных звонкие стрелы пускает.
   - Мечешься ты, княже, аки зверь в клетке. Паки юным метался  ты  и  богам
поклонялся без веры. Нет  в  тебе  бога,  ни  Перуна  русского,  ни  нового,
христианского. Знавал ты едину богиню, да не Мокошь, а Рогнеду-княжну. Силою
имал ее, и чаял я - навечно ты веру обрел. Да  силою  веру  не  обрящешь,  и
отринул ты Рогнеду, аки сейчас богов своих. И другую имал, и третью... Аль с
верою брал, аль без веры?.. Молчи, княже, слушай песнь мою, слушай!..  Ужели
не ты, Владимир Святославлич, аки на польские  города  собирался,  вынес  из
терема своего идолов, да утвердил их на холме, идеже оные  и  поныне  стоят?
Веру ль ты утверждал на Руси, али себя  в  великом  княжении?  Ужель  не  ты
послал Добрыню в Новгород, дабы то же учинить?..  Слушай,  княже,  слушай!..
Выгоду ль ты для себя ищешь? Для Руси ль блага? Для бояр своих и людишек? Да
что за вера тогда, коли в ней токмо выгода одна?
   Затрясся телом князь, задышал, ровно конь запаленный
   - Пошел, боярин! - кричит доверенному.
   Вытолкал его, дверь притворил да и рухнул старцу в ноги. А гусельный звон
в светлице уже будто море плещется: набежит крутая волна - и откатится...
   - Пощади, Дивеюшка! Сам сказывать стану! Тяжко мне, ох, тяжко! Душа слова
просит, утешения. Ровно бремя каменное на сердце ношу. Нету веры-то во  мне!
Нету! Ищу - обрести не могу! В княжне, в Рогнеде, не было!  А  вознес  я  на
холм Перуна-бога и других богов, -  ан  нет  во  мне  их!  И  поведаю  тебе,
дедушко, тайну великую: пока я с дружиною в походе, мне и Бога не надобно. А
как вернусь в Киев, в терем свой - тоскует мое  сердце.  Бога  ищу!  Кому-то
надобно требы класть али на коленях стоять  да  десницею  махать,  да  звать
кого-то сильного, кто сильней меня, дружины моей и  могутней  Руси!  А  лише
выеду в дикое поле - вольно  мне!  И  богов  не  надобно!..  Оттого  мне  не
сиделось в Киеве. Воевал я города польские, и вятичей покорил, и ятвягов,  и
радимичей, и болгарию камскую покорил! Уж и кровушки пролил:
   - реки текли!.. Чудится - нету меня сильней! Сам я - бог!  Я  в  существе
своем покровитель и творитель всея живота людского!..  Привел  я  дружину  с
полками под Корсунь-город, а сила в нем великая, острог  вельми  крепкий  да
высокий. Велел я капище ставить  да  требы  класть,  ибо  желание  страстное
почуял Богу поклониться, почуял - человече я, слабый человече. Ослаб, и думы
мои робкие, и бордунь  в деснице ровно камень тяжела и  мню
я бежать безочно...
   Рыщет очами великий князь по лику Дивееву, а в гортани-то так и  клокочет
слово, так и рвется из уст, будто вода с гор. Разгулялись по струнам  персты
Дивеевы, уж не волны морские гудят, а пороги днепровские.
   - Михаил-то, поп, рещет: не ставь  требища,  отринь  идолище  поганое.  Я
молить своего Бога  стану,  Христа-спасителя  светлейшего,  и  Корсунь-город
покорится тебе. А  ту-то  бабка  моя,  Ольга,  во  сне  привиделась.  Прими,
сказывает, веру христианскую сам, и всю землю Русскую крести. И будет  слава
тебе во веки веков! Надобно мне дружину на  приступ  вести,  я  же  ослаб  и
страхи думами овладели... Поп-то шепчет: прими  новую  веру,  прими,  в  ней
успокоение тебе, и сила твоя - в ней...
   Смолк великий князь, уставился в одну  точку  и  коленями  переступил.  И