Петр "на взводе", но  чудесный  запах жареного лука и  жирного  супа  убивал
всякое  желание ругать  его,  тем  более  что  обычно  Пинчук  щедро  угощал
папиросами, предназначенными  только  для генерала.  Где доставал их Пинчук,
одному ему да Борису Гуревичу -- завпродскладом АХЧдо  сих  пор  не  знал,  чем  Пинчук  мог  пленить сердце  этого  маленького
кучерявого бойца с черными и бойкими глазами...

  
  ...Пинчук  шагал медленно, твердо  и  основательно ставя  толстые ноги.
Глядя  на его  широкую спину, на эту твердую и уверенную  поступь, Яков  сам
наполнялся уверенностью, потому что никак нельзя было допустить мысль, что с
Пинчуком могло что-то случиться.
  В спокойной воде озерка  по-прежнему купались  звезды. Где-то под самым
диском луны тарахтел невидимый самолет.
  -- Кукурузничек наш не спит, -- тихо заметил Сенька.
  Разведчики   молча  приближались   к  селу,  спрятанному  за  недалеким
перелеском.
  Огромный  и величавый  мир  обступал  людей, украдкой шедших в ночи  по
родной земле, грубо попранной и оскорбленной врагом.
  -- Стой! -- поднял руку Шахаев.
  Все остановились, окружили сержанта.
  -- Вот отсюда и начнем, -- тихо проговорил он.

8

  В  ту ночь, когда  группа  Шахаева уходила  в  тыл противника, командир
дивизии  был  на  своем наблюдательном пункте.  Отсюда  он  руководил  боем,
отвлекающим  внимание противника  от разведчиков, переплывающих Донец. Перед
Баталиным одновроменно была поставлена задачa: овладеть высотой, находящейся
в  руках  немцев,  и выяснить систему организации огня  противника  на  этом
участке, то есть произвести разведку боем.
  По   приказанию  Сизова   усиленный  батальон   без  единого   выстрела
переправился через Донец  солдатам  запрещалось разговаривать  выпрыгивая из
лодок,  они молча,  с автоматами в руках укрывались  в  прибрежных зарослях
наша  артиллерия  заголосила  лишь  тогда,  когда  последняя  группа  бойцов
достигла правого берега. Вслед за первым  орудийным залпом, лизнувшим ночной
мрак полымем зарниц, туго стянутая ночная, настороженная тишь была разорвана
шелестящим свистом сигнальной ракеты.
  Генерал  всматривался  в  темноту.  Сухой,  весь  как-то  по-особенному
подобранный, похожий на солдата, готовившегося к атаке, он неподвижно  стоял
у амбразуры блиндажа. Высота 117,5, конечно, не была в темноте видна Сизову.
Но  острый,  натренированный  слух  улавливал   звуки,  помогавшие  генералу
воссоздавать картину боя, которая, по-видимому, не совсем его удовлетворяла.
Он то и дело брал из рук радиста  трубку и отдавал своим отчетливым, звонким
не по летам голосом негромкие, отрывистые приказания. Фразы его были коротки
и  точны,  словно  он  заранее  готовил  их  и произносил  не  в  бою,  а на
тактических занятиях в академии. Ни одного  лишнего, вырвавшегося  в горячке
боя слова...
  Неопытному человеку трудно было бы понять, что же творилось на  высоте.