от человеческих глаз все пространство покинутой деревни.

И в этой вселенской мути, поднятой человеком, он почувствовал, как мать
начала пожирать послед - вместилище того недавнего счастья и благоденствия,
длившегося всего-то два месяца. Хватала жадно, как добычу, втягивала в себя
свою плоть и, когда остались лишь тесемки пуповин, на концах которых, как
на привязи, вдруг заметались, забились и заскулили детеныши, чувствуя
смерть, сделала паузу, проглотила с натугой и решительным, сильным
движением челюстей одного за одним отправила в свою утробу только что
вылизанных, но не отпущенных щенков.

Косточек еще не было, а если и были, то что-то вроде куриных, мягких
хрящиков, и потому, собственно, рожденная добыча исчезла без звука.

Первенец непроизвольно отскочил, будучи свободным, оскалился. Он ненавидел
мать; в мгновение ока он сделался зверем, родства не помнящим, ибо еще ни
разу не приложился к ее сосцу и существовал той силой, что получил,
находясь в ее чреве. Он готов был драться за свою собственную, уже вольную
жизнь, принимая ее такой, какая она есть. Он ощерил игольчатые, острейшие
зубы, по врожденному, данному матерью же инстинкту борьбы, чтобы вцепиться
в горло, не осознавая, что не может даже сомкнуть челюсти из-за длинной,
линяющей шерсти.

Он изготовился к смертельной схватке, но сам был схвачен за загривок
единственно верным и точным движением. Сильная шея вскинула его высоко над
землей - так высоко, как летала воющая, с торчащими стволами машина. И
начался полет под прикрытием пыли и сора, поднятых силой человеческой -
машиной, способной преодолевать земное притяжение.

Первенец ощущал, как неслась под ним весенняя, поникшая и еще не
расцвеченная земля. Под материнскими ногами мелькали травы, дорожные колеи,
заполненные светлой водой, поникшие заборы, ямы, заросли крапивы и лопухов,
и на короткий миг он вновь испытал ощущение радости - точь-в-точь как в
утробе, до рождения, когда они уходили от погони человека.

Поднятая винтами пыль и падение охотника в колодец скрыли этот побег, и
веселый, торжественный полет продолжался более часа, пока холка,
прикушенная материнскими зубами, не онемела и не потеряла чувствительности.
Она бросила его на землю и, мгновенно забыв о детеныше, принялась
вылизываться сама и кататься по земле, вбирая в себя запахи окружающей
местности. Первенец сильно ударился о корневище - захватило дыхание. И как
в момент рождения, жгущая боль, только сейчас в груди, охватила его, однако
он вытерпел и не заплакал, а от враз прихлынувшей злости стал грызть то,
что принесло эту боль, рвать короткий мох и редкую траву, забивая себе
гортань. И нажравшись земли, полузадушенный, он засипел, закашлял, а по
сути, залаял по-собачьи, отчего шерсть матери на загривке встала дыбом. Она
подлетела к первенцу, трепанула за шкуру и ударила о дерево еще больнее.

Он же приземлился на ноги и зарычал, отхаркивая песок.