-- А я без шапки пойду. Сейчас не холодно, -- сказал Сенька.
  --  Ночью, сынок,  прохладно.  Ведь  еще  апрель,  заморозки  бывают.--
Силантий  полез  на  печку  и вытащил  оттуда  свой  на  редкость  старый  и
ободранный малахай.
  -- По Сеньке и шапка! -- заметил Аким.
  Все захохотали.
  На улицу вышли  затемно.  Дед  и  старушка  расцеловали  солдат.  Бабка
украдкой осенила  их  крестным  знамением. По  eе морщинистым и желтым,  как
испеченное  яблоко, щекам бежали мутноватые теплые  капли. Она смахивала  их
уголками платка.
  -- Господь вас  храни, -- шептала она.  Потом долго стояла, сложив руки
на груди, и печальными глазами смотрела вслед удалявшимся разведчикам.
  -- Вот  и  наш  сынок ходит где-нибудь  так  же,  --  тихо  шептала она
старику. -- Каково им?!
  Двигались  вдоль  реки.  Местами  она  вышла  (очевидно, еще  во  время
разлива) из своих берегов, образовав небольшие озерки. Разведчикам все время
приходилось обходить их.  К  счастью,  немцев  в этом месте не  было  -- они
держались шоссейных и железных дорог. Шахаев мысленно отметил и этот факт --
может быть, кому-то пригодится.
  Сейчас шагали мимо озерка. В  спокойной  воде отражались Млечный  Путь,
ковш Большой Медведицы, плыли длинные тени шедших у берега людей. Разведчики
двигались молча.  Кругом стояла та  особенная,  свойственная только весенней
ночи тишина, которая обязательно наводит  на размышления --  иногда немножко
грустные и всегда  приятные. Эта тишина как-то умиротворяла людей, вселяла в
их сердца спокойную уверенность в том, что все кончится благополучно.
  Где-то в темных прибрежных камышах раздавалось призывное кряканье утки.
Иногда доносился свистящий шум крыльев и  тяжелый всплеск воды -- это на зов
самки прилетал селезень.
  Уваров  шел вслед  за  Пинчуком. Между ними  уже  установилась  крепкая
дружба.  Молчаливый  и серьезный,  Яков  сразу  пришелся по  нраву  Пинчуку.
Уваров, в свою очередь, считал Петра  самым надежным и опытным человеком, не
уважать которого просто невозможно.
  Да  и  все  любили  Пинчука.  Его  хозяйственная  изворотливость  очень
помогала  солдатам.  Водился за ним  только  один  грешок,  за  который  его
частенько  -- и то  лишь за  глаза  --  поругивали. Иногда разведчикам целые
недели приходилось  оставаться на переднем крае. В такие  дни Пинчук  обычно
ходил за  обeдом в расположение  своей  роты. С этой минуты  начинались муки
ожидания. Дело  в том,  что у Пинчука была  масса знакомств  с хозяйственной
братией,  вроде  поваров,  писарей, кладовщиков, работников  полевой  почты.
Пинчук  всех их  неторопливо обходил и  только  после  этого  возвращался  к
разведчикам.  В  сердцах  ожидающих, конечно, вскипала  злоба на Петра.  Его
ругали  на чем свет стоит. Особенно  усердствовал Ванин.  Тряся кулаком,  он
кричал:
  -- Не посылайте больше этого старого черта, чтоб он подох!
  Даже всегда добрые и спокойные глаза Акима и те сердито поблескивали за
стеклами  очков.  Казалось,  приди  в эту минуту  Пинчук -- его разорвут  на
части.  Но стоило Петру появиться с термосом, наполненным горячим супом, как
страсти  немедленно  остывали.  Широкое  лицо  Пинчука,  как  всегда,  сияло
добродушной и пребезобиднейшей улыбкой. Его  серые лучистые  глаза  смотрели
кротко и невинно, а толстый нос был под стать зрелой сливе. Все  знали,  что