больше  фашистам их пиротехника. Мы  сами умеем такой тарарам наделать,  что
они места не найдут.
  --  Опыту у нас, солдат, багато  стало, -- оторвался от окна  Пинчук.--
Його  треба  зибраты,  протрясты добренько,  видибраты,  який  поциннише, на
будуще годиться, и в книгу. И хай наши хлопци чытають ту книгу, як, скажемо,
грамматыку изучають, як арыхметику. Понадобится колысь...
  Силантий прислушивался к разговору солдат с превеликим вниманием и счел
своим долгом тоже вступить в столь тревожащую его, им же разбуженную беседу.
Он  уже несколько  раз порывался  вставить свое  словцо, да  все не  находил
подходящего момента.
  -- Сказывают, в Сталинград какие-то особенные пушки прибыли,  когда там
уж очень тяжело стало, -- наконец не выдержал Силантий, присаживаясь поближе
к Шахаеву (старик предпочитал иметь дело со старшим. "Командиру-то, -- думал
он, -- все должно быть известно"). -- Ты как, сынок, не видал?
  -- Не видел, дедушка.
  Старик  поглядел  в окно,  вздохнул  тяжело и  как  бы  про себя  вдруг
добавил:
  -- МТС  по всему району и по всей нашей  области теперь  не сыщешь. Все
как есть изничтожил германец.
  Пинчук, молча слушавший беседу, снова  вышел во двор.  Посмотрел вверх.
Там, высоко-высоко,  по неизношенной  голубизне неба  плыл караван журавлей,
роняя  на землю  редкие  мeдноголосые клики.  Их жалобное курлыканье занозой
впилось  в  сердце  солдата.  Долгим взглядом  провожал  Пинчук  живой,  все
уменьшающийся треугольник и чувствовал, как  все поднималось у него внутри и
щемящая,  томительная  грусть  врывалась  в  душу,  словно  вся  боль,   что
накопилась за  годы разлуки с  женой, маленькой  дочкой, родными местами, со
всем тем, что составляло радость жизни, ворохнулась в его груди.
  Журавли и раньше вызывали легкую грусть в душе Петра, но то была грусть
по уходящей молодости и еще по чему-то  уже совершенно необъяснимому. Сейчас
же боль его была глубоко осознанной и ясной.
  Хмурый и злой, он возвратился в хату, затормошил дремлющего сержанта.
  -- Может, пидемо?
  -- Рано еще. Дождемся темноты.
  В хате появилась старуха.  Она успела  обойти  всю деревню,  но  ничего
подозрительного не обнаружила.
  --  А на грейдере все гудут и гудут, нечистый бы их побрал, -- сообщила
она. -- Ну как, сынок, не приболел? -- участливо спросила она Сеньку.
  -- Нет, бабуся. Все хорошо!
  -- Ну, слава те господи. А я-то уж боялась...
  Бабка была глубоко убеждена, что помогли ее припарки, и  гордилась этим
несказанно.  Но  полному  ее   торжеству  мешал  Силантий:  он  не  верил  в
целительную  силу  бабкиных  трав  и  отсутствие  простуды  у  Сеньки  после
вынужденного  купанья в холодной апрельской воде объяснял  исключительно его
молодостью.
  -- В  его-то  годы я  и не  знал,  что такое хворость, -- хвастался он,
возражая старухе.
  Вечером  собрались  в путь. Только  тут  вспомнили,  что Сенькина шапка
уплыла по реке.
  --  Теперь  вона, мабуть,  у Черному  мори  гуляе,  --  заявил  Пинчук,
прилаживая ремни на свои широкие плечи.