зеленое свечение глаз. Милю вносили, как и положено, вперед ногами, и
потому она лежала сейчас головой к выходу, тело ее пульсировало, а над ним
стоял волк и, вскинув морду, пел торжественную песню.

Видение длилось столько, сколько горела спичка...

2

Покойное блаженство и состояние восторга оборвались в тот самый миг, когда
неведомая, конвульсивная сила вытолкнула его наружу, швырнула на жесткую
землю и в первый момент, неподвижный, больше похожий на сгусток крови и
слизи, он оказался под солнцем, в мире, который давно и отчетливо
чувствовал сквозь материнскую плоть. Он сделал первый вдох, и нестерпимая
огненная боль разлилась по телу, толкнулась в слабые конечности и опалила
голову.

И, полумертвый, он вскочил на ноги, вытянулся и пополз вперед, волоча за
собой пуповину. Не заскулил, ибо не обрел еще голоса - лишь тяжело задышал,
вгоняя в себя жгучий воздух, и вскинул ушастую, большую голову. Он был еще
слеп, однако яркий свет и сквозь плотно закрытые, спеченные веки показался
таким же палящим и болезненным, как воздух, и не было в этом только что
обретенном мире ничего веселого и радостного!

Но вот язык измученной родами матери - щенок был в два раза крупнее
обычного волчонка - достал его головы, стремительно и нежно пробежал по
глазам, влился в пасть, ноздри, потом в уши, освобождая от сохнущей крови,
мягко скользнул по шерсти, и происходило чудо - боль снималась от малейшего
прикосновения, и на смену ей вливались сила и ощущение восторга. Сам того
не ведая, он издал первый звук, напоминающий еще не звериный рык - тихое,
довольное урчание, прижимался к языку, подставлял шею, бока, затем,
перевернувшись на спину, раскинул лапы, отдавая матери живот. Мать пока что
состояла из одного этого языка и представлялась спасительным ласковым
существом. Одним движением она усмирила огонь в груди, и он уж было
расслабился от блаженства, как язык подобрался к пуповине и тут
обнаружились материнские зубы. Острая, содрогающая боль вновь пронзила его,
подбросила вверх, и в следующий миг он ощутил свободу.

С матерью теперь больше ничего не связывало... Вместе с утратой пуповины он
всецело погрузился в существующий мир: в одночасье открылись слух и
обоняние. Вылизанный, но еще мокрый, на неустойчивых лапах, он стоял на
земле, явленный из небытия, и вкушал первые прелести жизни. Вокруг были
плотные заросли крапивы и сухого, прошлогоднего малинника, выросших на дне
ямы, под ногами битый кирпич, уголь и ржавое железо - все, что осталось от
разрушенного человеческого жилья. Так что в первые минуты жизни он вкусил
запахи человека, поскольку родился не в логове, а в старом подполе
брошенной деревни. Он еще не знал человека, но уже чувствовал его
вездесущую суть, будто мир этот всецело принадлежал только ему: в небе
слышался воющий гул, откуда-то наносило едким, смолистым дымом, и от
слепящего низкого солнца летели частые, визгливые голоса.