- А?.. Да, помню, только плохо, - оживился Степан. - Я  же  тогда  совсем
маленький был.
   - А теперь кто там, в верхах, остался у меня? Никого не осталось.  Самому
ехать боязно, весной пожар за  пожаром,  -  Гудошников  покосился  на  печь,
обжигая пальцы,  проверил,  заперта  ли  дверца.  -  Да  и  Аронов  тут  еще
завертелся... Он ведь так просто не отстанет, жук еще тот. Это  он  "скорую"
сегодня вызвал, точно, он.
   - "Скорую"? - насторожился сын.
   - Да... Я тут пошумел на него, а он, видно, решил, что  я  с  ума  сошел,
приступ у меня. Вот и вызвал. У меня  как  раз  Сухоруков  сидел,  по  своей
собачке вздыхал. Ну они покрутились и уехали.
   - Так, а что с соседской собакой? - Степан улыбнулся/отер уставшее лицо.
   - По случайности я ее подстрелил, - с удовольствием объяснил  Гудошников.
- Тут свора бродячих собралась, ну и его кобель выскочил. А я через форточку
из мало пульки...
   - Давай спать, отец, - вздохнул Степан. - Завтра денек  будет!..  Ко  мне
еще восемь человек положили...
   - Ну, ты иди, - не сразу согласился Никита Евсеич. - А  я  подожду,  пока
печь протопится, и трубу закрою.
   Степан ушел в спальню, а Гудошникову вдруг стало обидно. Разговор с сыном
как-то не склеился, не вышел. Хотел  сказать  что-то  важное,  значительное,
совета у сына спросить, но ничего толком и не сказал. Он открыл дверцу печи,
расшевелил кочергой догорающие поленья и, осененный новой мыслью,  торопливо
захромал к Степану.
   - Слышишь, Степан, - заговорил он, склонясь над кроватью сына.  -  Что  я
хотел сказать тебе! Ведь без собрания своего, без этих материалов, я для них
ничего не значу! Они же меня в порошок сотрут, растопчут.  А  так  -  пускай
попробуют! И они примут! Примут и мою методику, и мои предложения.  Так  что
эти книги - заложники мои. Иначе я никого не вразумлю! Это же какая глупость
несусветная: лезть в скиты натопом, идти на обман! Не будь  ракеты,  полетел
бы человек в космос? Не полетел бы! А  тут  думают  -  на  дурачка...  Какая
глупость!
   - Ты прав, отец, глупость, - согласился Степан, укладываясь поудобнее.  -
Ко мне вот тоже еще восемь человек положили, а  я  завтра  в  овощехранилище
иду, картошку перебирать...
   Гудошникову показалось, что сын мгновенно заснул, и, стараясь не  стучать
протезом, он вернулся на кухню, к  печи,  караулить,  как  бы  не  вывалился
уголек и не случился пожар.
   В отделе было по-утреннему пусто, сумрачно и  дремотно.  За  барьером,  у
старинного письменного стола, скрестив на груди жилистые, натруженные  руки,
сидела Екатерина Ивановна. Краем глаза она следила  за  аспирантом,  который
рылся в каталоге, иногда до нее доносились  отдаленные  голоса  из  кабинета
Аронова.  Она  мало  вникала  в  то,  что  происходило  в   отделе:   работа
такая-подай, принеси, вымой, проветри, а то, что  ей  приходилось  видеть  и
слышать, казалось странным, непонятным.  Она  неплохо  разбиралась  в  делах
сельской библиотеки, потому что вся ее жизнь прошла там,  и  только  вот  на
старости лет, перебравшись к дочери в город и оказавшись в отделе, Екатерина
Ивановна с удивлением обнаружила, что в их книжном мире существует еще  один
мир, особенный и невидимый со стороны. Над тем, что  в  сельской  библиотеке
считалось вредным для читателя, ненужным хламом, здесь  буквально  тряслись.