тоненько рассмеялся. - Вбил себе в голову: если сдам колокольцы, так и  умру
вскорости. А мне пожить еще хочется. Я дома-то колокольцы развешаю - у  меня
жердочка специальная, есть - и ну играть!.. Ты бы хоть раз  пришел  ко  мне,
послушал. Музыка-то какая!.. Нынче такой и  не  услыхать.  Я  б  тебе  и  на
жалейке сыграл, и на пастушьей дудке... Я к тебе хожу, а ты - ни ногой.
   - Последнее время боюсь что-то из дома выходить, - признался  Гудошников.
- Уйду на часок - душа не на месте. Вдруг пожар?.. Тоже, видно, старею.
   - Значит, не продавать коллекцию?
   - Смотри сам... Лучше поиграй еще дома, может, я время выберу,  -  приду,
вместе послушаем. А завещание напиши.
   Гудошникову почему-то представилось, как Незнанов сейчас придет  домой  и
станет писать завещание. Будет ходить по комнате, думать, сочинять,  портить
бумагу и все равно за день не напишет. Потому что, когда  пишешь  завещание,
вспоминается вся жизнь, не хочешь, а вспоминается, и щемит сердце, и  звенит
в ушах от тишины, и так хочется жить! А Незнанову есть что вспомнить.  Иконы
он начал собирать до войны, рассказывал, была большая коллекция и  несколько
досок особенно ценных - мастерской Дионисия, - можно сказать, уникальных. Но
во время войны городок,  где  жил  Незнанов,  был  разорен,  коллекция  либо
сгорела вместе с домом, либо была вывезена, и он, вернувшись с фронта, начал
собирать заново, с нуля. И собрал, потратив на это  пятнадцать  лет  и  уйму
денег, однако все время жалел  ту,  первую,  как,  наверное,  жалеют  матери
первое рано умершее дитя.
   Незнанов посидел еще несколько минут  молча,  поглядел  на  голые  стены,
морща лоб и двигая лохматыми,  старческими  бровями,  -  видимо,  уже  начал
сочинять завещание - и, попрощавшись, ушел. Гудошникову стало чуть легче,  и
мысли потекли ровнее. Он отстегнул протез,  жмущий  культю  ноги,  и  крепко
уселся в кресло - думать. Думать и прокручивать в памяти короткий, нелепый и
сумбурный разговор с бывшим соратником своим,  хранителем  отдела  Ароновым.
Да, с чего же он начал, что он там для затравки брякнул?  Ага,  про  космос!
Человек в космосе... Хорошо начал,  издалека,  так  сказать,  с  философским
подходом. А я что ему в ответ? Да ничего, понесло, обида вспомнилась... Надо
было осадить его, высмеять эту их программу поиска и сбора. Что толку с нее?
Ну привезут они книги, а для кого? Чтобы запереть в отделе? Нет, надо, чтобы
люди сами понесли, от души, от сердца. Надо к людям стучаться, к сознанию, и
когда они поймут, что без истории, без прошлого нации  невозможно  думать  о
будущем, - вот тогда не нужны будут и экспедиции. А то что ж, собрать книги,
запереть в сейф и ждать, когда люди сами потянутся к истории? Нет, так мы не
дождемся...
   На глаза Гудошникову попался белый халат, брошенный или забытый сыном  на
шкафу, и мысли Никиты Евсеича тут же переметнулись к Степану. Вот бы  сейчас
с кем поговорить. Сесть рядом и выложить ему все. Степан - парень  толковый,
рассудительный, все на лету схватывает. Вот только к  книгам  нет  интереса.
Часто берет, листает, что-то читает,  но  все  для  того,  чтобы  отвлечься,
переключиться после работы. А благоговения нет, и той самой музыки,  которую
Незнанов в колокольцах своих нашел, не слышит Степан. Правда, работа у  него
тяжкая:  кровь,  страдания  человеческие,  а  то  и  смерть.   Ночь-полночь,
поднимают с постели, увозят куда-то...  Бывает,  и  поговорить  как  следует
некогда. Но сегодня-то край как надо, только вот дождаться бы.
   Гудошников решительно встал и,  держась  за  стенку,  чтобы  не  надевать
протез, приблизился к двери, завешенной плюшевым ковром с оленями.  Погремев