Ломоносов писал стихи и работы по русскому языку.  Когда  у  человека  беден
словарный запас, ему не только говорить нечем, а и  думать  тоже.  Ему  надо
перелить мысль в форму слова, а формы нет! В технических вузах русский  язык
совсем не изучают. Стыд и срам слушать  унифицированный  язык  инженеров.  А
послушайте, как говорят выступающие с  трибуны?  Русский  человек  разучился
говорить  по-русски,  заштампованность  речи  всегда   на   Руси   считалась
несусветной глупостью оратора, а ныне преподносится как образованность.  Где
же он нынче, гибкий, красочный, точный - богатейший русский язык?..  А  коли
говорят штампами, то и думают  точно  так  же,  и  нет  у  человека  воли  в
мышлении..."
   Все это Гудошников предлагал начать немедленно и по всей стране. И  зная,
какие сокровища лежат у него в темной комнате за семью  замками,  он  ставил
условие: как только  прозвучит  обращение  к  народу  о  сдаче  исторических
памятников письменности и литературы и появится решение о создании библиотек
с рукописным фондом для широкого  круга  читателей,  он  первый  сдаст  свое
собрание. Все, до единого  списка,  до  последней  грамоты.  Сам  же  пойдет
работать на выдачу книг...
   Но страна в то время боролась с разрухой. Еще  многие  города  наполовину
лежали в руинах,  а  заводские  станки  работали  под  открытым  небом.  Еще
действовала карточная система на хлеб, люди ходили  разутыми,  в  лаптях,  в
чувяках  из  сыромятины.  Государство   еще   только-только   приступало   к
восстановлению народного хозяйства, а в  международной  политике  уже  веяло
"холодной войной" и опускался "железный занавес".
   Оставшись один, Гудошников выбросил забытую Ароновым палку и запер дверь.
Хватит на сегодня гостей.  От  одного  голова  Кругом  и  руки  до  сих  пор
подрагивают, нервы совсем ни к черту стали. И чего,  спрашивается,  вскипел?
Куда понесло?.. Нет, чтобы с достоинством и  честью  выпроводить  за  порог,
сказать в глаза все накопившееся в душе против этого человека  и  выставить.
Теперь вот сиди, думай, перебирай в памяти то, что напорол в горячке. Натура
еще дурацкая: любую неудачу, неловкость свою сорок  раз  в  уме  прокрутишь,
сорок раз пожалеешь и покаешься...
   Но собраться с мыслями и обдумать все услышанное  несколько  минут  назад
Гудошникову не дали. В этот день  люди  словно  сговорились  стучать  в  его
двери.
   Спустя четверть часа явился сосед Сухорукое, человек мягкий, тихоголосый,
словно вечно кем-то обиженный или виноватый. Никита Евсеич  подозревал,  что
Сухоруков наверняка баптист, - а такие в  нижней,  деревянной  части  города
водились: больно уж всепрощенческим духом несло от его  покорности.  Что  ни
скажешь - все кивает, соглашается, а сам - по глазам видно - себе на уме.
   - Что же вы, Никита Евсеич, собачку-то мою, Пушка моего стрелили? -  тихо
спросил он. - Безвредный кобелек был, на цепи сидел.
   - Я в бродячих стрелял, - сказал Гудошников. - Житья от них не стало.
   - Так ведь весна, гон у них,  -  слабо  улыбнулся  Сухоруков.  -  Природа
требует... Бродячая не бродячая - все одно живые души, жить  хотят.  Я-то  к
вам не в претензии: ну раз сорвался с цепи... Только  получается  больно  уж
чудно, непонятно  мне.  Вы  человек  грамотный,  заслуженный,  старые  книги
читаете, а живую тварь не пожалели... Бродячие-то они от чего?  Да  от  нас,
людей.
   Гудошников сощурился, поджал губы. Что-то уж  очень  знакомое  показалось
ему в тоне и голосе соседа. Будто слышал он уже и тихую речь  эту,  и  глаза